Генетическая одиссея человека

Последний «большой взрыв»

             Если ты знаешь свою историю, тебе известны твои корни.

            Боб Марли, «Солдат Буффало»[34]

 

             Пару лет назад меня попросили провести генетический анализ в одной из телевизионных программ. Его целью было показать с помощью генетических данных то, что все люди произошли от африканского предка. Вначале я колебался, поскольку полученные перед телевизионной камерой персональные генетические данные увидел бы весь мир. Но будучи успокоенным продюсером программы и людьми, предоставившими образцы своей ДНК, я приступил к анализу. Протестировать свою Y-хромосому вызвались четверо мужчин, проживавших в Лондоне, и я проанализировал те маркеры, о которых мы говорили в этой книге — M168, M130 и другие. Когда работа была завершена, для троих из этих четырех мужчин были получены вполне ожидаемые результаты. Y-хромосома мужчины ирландско-шотландского происхождения содержала маркер M173, встречающийся с большой частотой в Северо-Западной Европе. Японец имел маркер M122, общий примерно для 20 % его соотечественников. Y-хромосома пакистанца имела маркер М89, распространенный по всему Ближнему Востоку и Центральной Азии. Однако Y-хромосома последнего мужчины меня удивила. Имея афрокарибское происхождение, он надеялся, что генетически близок к южно-африканским зулусами, с которыми чувствовал сильную культурную связь. Но его ДНК свидетельствовала о более сложной истории.

            Оказалось, что этот мужчина имеет Y-хромосому с маркером M173 — каноническую европейскую линию. M173 не был найден ни у одного из сотен исследованных коренных субсахарских африканцев. Поэтому возникал закономерный вопрос — прочему у него такие странные результаты? Протестированные нами маркеры, не относящиеся к Y-хромосоме, включая и обнаруженный мною у зулусских мужчин в середине 1990-х годов, показали, что генетически этот мужчина — африканец. Очевидно, что Y-хромосома рассказывала совсем другую историю — и она поможет проиллюстрировать основную тему этой главы.

            Причина, по которой наш афрокарибский мужчина имел европейскую Y-хромосому, заключалась в том, что в какой-то момент прошлого один из его предков по мужской линии должен был иметь отца-европейца. Учитывая историю его семьи, вполне вероятно, что это случилось, когда она жила на Карибах в эпоху рабовладения. Понятно, что для интерпретации этих результатов было важно знать историю последней миграции. Как только были выяснены эти обстоятельства, привести в соответствие данные по Y-хромосоме и всю его остальную генетическую историю стало проще простого, что дало нам представление о его сложном генеалогическом древе.

            Был ли этот случай уникальным? Конечно же, нет. Оказалось, что Y-хромосомные линии 30 % афроамериканцев имеют европейское происхождение. Эпоха работорговли оставила свой отпечаток на ДНК африканцев, живущих за пределами Африки. Однако не они одни имеют смешанное происхождение. За последние 500 лет — охватившие эпоху Великих географических открытий в Европе и промышленную революцию — люди стали более мобильными, чем когда-либо. Сегодня потомки тех современных людей, которые первыми добрели до Евразии, избороздили всю планету вдоль и поперек такими темпами, какие и не снились нашим предкам, жившим в эпоху верхнего палеолита. Последний «большой взрыв» в человеческой эволюции, который следовало бы назвать «революцией мобильности», дал начало эре глобализации. В то время как культурные и экономические последствия проживания во «всемирной деревне» обсуждаются бизнесменами и политиками, а экологические побочные эффекты видны в стремительной потере биоразнообразия, генетические последствия последнего взрыва, пожалуй, не столь очевидны.

            Лингвистическая нить

             Большая часть моей работы в качестве генетика направлена на расшифровку взаимосвязей между народами, проживающими на территории Центральной Азии. Бывшие советские республики Узбекистан, Казахстан, Киргизия и их соседи в советскую эпоху были закрыты для большинства западных ученых, и когда в начале 1990-х годов они стали доступными, я ухватился за возможность поехать туда. До этого времени сбор образцов для изучения мирового генетического разнообразия ограничивался только Европой, Восточной Азией (главным образом Китаем и Японией), Южной Африкой и Северной Америкой. Центральная Азия была почти не изучена — «черный ящик» в генетической модели мира.

            Впервые я побывал там летом 1996 года, а потом еще несколько раз в связи с моей работой. Я ездил туда на лендровере из Лондона, летал на тряских самолетах еще советской эпохи и ходил пешком через отдаленные пограничные районы, неся на себе коробки с генетическим оборудованием для сбора образцов. Однако больше всего мне запомнилась поездка в Таджикистан в августе 2000 года. Я работал там вместе с местными учеными и врачами, и нашей целью было взять образцы крови у нескольких этнических групп, проживающих в горных районах страны. Одним из них был Ягноб.

            Ягноб напрямую связан с Великим шелковым путем. Ягнобский язык — прямой потомок согдийского языка, который был когда-то «лингва франка» Великого шелкового пути — во многом так же, как английский служит языком коммерции сегодня. В середине первого тысячелетия нашей эры на согдийском языке говорили в центрах торговли по всей Центральной Азии, от Персии до Китая. После завоевания этой территории мусульманами в XVII–XIX веках его использовали реже, а к XX веку все его диалекты исчезли, кроме одного. Ягнобцы, живущие в нескольких изолированных селениях в отдаленной Зерафшанской долине на севере Таджикистана, по-прежнему говорят на этом древнем языке, представляющем собой лингвистический артефакт возрастом 1500 лет. Мы собирались посетить их и рассказать о нашем проекте в надежде, что они захотят поучаствовать в нем, чтобы узнать свою историю с помощью знаков, записанных в их ДНК.

            Путешествие из столицы Таджикистана Душанбе в селения Ягноба включало в себя переход через ущелье, которое только недавно было отвоевано правительственными войсками Таджикистана в ходе долгой и кровопролитной гражданской войны. Пройдя через несколько контрольных пунктов, охраняемых солдатами с автоматами Калашникова, и спустившись в расположенные друг за другом долины, мы нашли грунтовую дорогу, ведущую на восток вдоль реки Зерафшан. Несколькими часами позднее, после того как нам неоднократно приходилось вытаскивать наш старый советский фургон из дорожных ухабов, мы добрались до маленького кишлака. Мы выпрыгнули из машины и спросили, можем ли поговорить с местным старейшиной. Мы рассказали о нашем проекте, и, попивая чай, стали ждать, пока старейшина кишлака обдумывал сказанное нами. В конце концов он сообщил, что мы напрасно проделали это путешествие.

            Он объяснил нам, что ягнобцы жили здесь в течение многих поколений, возможно даже со времен Великого шелкового пути. Но в 1960-х годах из-за засухи советское правительство переселило их в деревни, расположенные в долинах. В конце 1980-х годов там произошло землетрясение, и многие из тех, кто выжил, уехали в Душанбе. Теперь очень трудно встретить ягнобцев на этой древней земле. В столице можно найти шоферов или уборщиков, пришедших из этих мест, но — за исключением отдаленного селения, расположенного в горах в нескольких днях пути — почти все ягнобцы покинули свою древнюю родину. Расстроенные, мы поблагодарили старика и ушли. После двух дней поисков нам удалось отыскать эту деревню ягнобцев, и местные жители были очень рады помочь нам в нашей работе, но в итоге больше образцов этой древней популяции мы собрали в столице. Наша попытка найти какой-либо след на Шелковом пути почти провалилась.

            То, о чем поведал нам старый таджик, действительно происходит каждый день по всему миру. Случай ягнобцев не является чем-то необычным, скорее наоборот. Это реалии современной жизни, когда растущие города жадно поглощают деревни, а их жители вовлекаются в мешанину языков и национальностей, которая становится все более и более сложной по мере роста городов. Но в то время как некоторые общества терпимы к этому разнообразию, многие рассматривают его как препятствие на пути к согласию. Его обычно избегают правительства, помешанные на культурной гармонии — особенно в только что образованных государствах, борющихся за чувство самосознания. Чтобы понять, почему, нам нужно пристальнее взглянуть на модель государственности, развившуюся в Европе в XIX веке.

            Умирающие языки

             Посещая Францию сегодня, трудно не оказаться под впечатлением от любви ее народа к своему языку. Французская академия, этот официальный блюститель национального языка, как ястреб следит за устным и письменным французским языком, помогая сохранять его чистоту перед лицом угрозы иностранного влияния. Еще 150 лет назад — примерно шесть поколений — меньше половины жителей Франции говорили на французском. Многие разговаривали на своих местных диалектах и языках. Примерно в это же время в Италии меньше 10 % населения говорили на итальянском. Канцлер Австрии Клеменс фон Меттерних тогда язвительно заметил, что Италия скорее не страна, а «географическое понятие» — и это было правдой, если считать единый язык атрибутом государства.

            В XIX веке Европа бурлила новыми идеями и течениями. Романтизм, реализм, индустриализация, колониальная экспансия — все это внесло значительный вклад в развитие нашего «современного» мировоззрения. Одним из главных проявлений нового мышления было возникновение национализма, который и создал современную политическую карту Европы — и имел далеко идущие последствия для остального мира.

            До XIX века Европа была поделена на отдельные вотчины, королевства и герцогства. Жизнь была более обособленной, чем теперь. Люди находились в зависимости от местных правителей, и их жизнь вращалась вокруг местных событий. Это отражалось и в брачных традициях. Жених и невеста жили в пределах нескольких километров друг от друга, что было характерно для всей Европы и привело к высокому уровню кровного родства вследствие внутрисемейных браков. То же было и с языком. Например, в то время как в современный Франции существует один официальный язык, строго охраняемый академией, в конце XVIII века там было множество местных языков, на которых говорили в течение сотен или даже тысяч лет. Баскский, бретонский, окситанский, корсиканский, эльзасский — все это были отдельные языки. Например, бретонский — это кельтский язык, который ближе к валлийскому и галльскому, чем к французскому, несмотря на то что это был язык провинции Бретань, расположенной на северном побережье Франции. Говорившие на этих языках считали себя отдельными народами, включенными некогда в состав Франции.

            Когда Европой овладел национализм, вновь созданные единые государства стали использовать язык как средство достижения национального единства. Правительства добивались культурной общности, отдавая предпочтение лишь одному языку. Начиная с XVIII века английский стал основным литературным и государственным языком Соединенного Королевства, хотя многие проживавшие там люди говорили на языках, лишь отдаленно напоминающих английский. Результатом стало увеличение количества людей, говоривших на английском в ущерб кельтским языкам. В 1874 году на кельтском мэнском, родном языке жителей острова Мэн, говорили 12 000 человек, и только 4000 — в начале XX века. Последний человек, для которого мэнский язык был родным, умер в 1974 году, и сегодня этот язык как своего рода живое ископаемое поддерживают лишь несколько сотен его ревностных почитателей.

            В течение XIX века обязательное изучение государственного языка в школах, так же как и воинская повинность, способствовало его распространению, и за несколько поколений этот процесс был почти полностью завершен. Государственность превратилась в одноязычие. Одним из лучших примеров отождествления языка и государственности является Германия. Братья Гримм, Якоб и Вильгельм, известны своими сказками, которые большинство европейских детей слышат в детстве. Но, возможно, не всем известно, что Якоб был также превосходным лингвистом, который определил принципы замены звуков в процессе развития германских языков, например, когда «б» в предковом индоевропейском слове превратилось в немецком в «п», и так далее. Работа братьев Гримм, по крайней мере отчасти, послужила возникновению чувства единства немецкоязычных народов. Их лингвистические исследования были попыткой установить и систематизировать единство германских языков и их историю с целью создания национального языкового стандарта. А с другой стороны, их сказки были попыткой записать немецкий фольклор, чтобы защитить и закрепить свою национальную самобытность. Германия становилась «немецкой», а братья Гримм в числе интеллектуальных архитекторов новой нации.

            В этот период европейского национализма историю стали отождествлять с языком, но тогда это было просто формальное утверждение, что языки определяют культуры, а культуры тесно связаны со своими языками. И причина заключается в количестве времени, которое требуется для «создания» нового языка, а это 500–1000 лет. Именно столько времени необходимо для того, чтобы создать нечто отличное от родственных языков. Например, романские языки разошлись друг с другом примерно за 1500 лет с того момента, когда латынь стала языком Римской империи. Сегодня французский, испанский, итальянский, румынский, каталонский и романшский (на котором говорят в швейцарском кантоне Граубюнден) языки связаны общим происхождением от языка римлян. Для других языков, таких как баскский, потребовалось намного больше времени, чтобы отделиться от своих ближайших языков. Но в каждом случае язык представляет собой конечный результат многолетней культурной изоляции.

            С потерей языков мы теряем и часть нашей истории. Если бы исчез баскский язык, мы потеряли бы единственную сохранившуюся связь с доиндоевропейскими языками Европы. Если бы примерно 2000 человек, говорящих на ягнобском языке и проживающих в Таджикистане, стали говорить на таджикском и их дети перестали бы учить ягнобский, мы потеряли бы эту живую связь с эпохой Великого шелкового пути. В каждом случае утраты языка мы теряем часть нашей культурной истории. А если этот язык не был изучен и записан, мы теряем часть нашего прошлого безвозвратно.

            Сегодня на пятнадцати наиболее распространенных языках (сточки зрения количества говорящих на них людей) говорит половина населения Земли. Распространению некоторых из этих языков (в том числе английского, испанского и арабского) способствовал колониализм. Другие распространились благодаря росту численности населения, подстегнутому развитием сельского хозяйства, и лучшие тому примеры — китайский и хинди. Однако даже в этих случаях создание национального языка внесло свой вклад в их успех. Очевидно, что некоторые языки становятся намного более распространенными. Сегодня 90 % живущих на Земле людей говорят на ста языках, несмотря на то что лингвисты признают существование более 6000 различных языков. Очевидно, что на большинстве из них общается лишь небольшое число людей.

            Будущее большинства из этих языков в лучшем случае неопределенно. Большая часть языков вымирает вследствие тех же процессов, которые сократили число говорящих на ягнобском и мэнском. На большинстве из этих обреченных языков говорят небольшие популяции, которые были либо поглощены более крупными группами людей, либо растворились в них. Язык ягана — на котором говорили описанные Дарвином жители Огненной Земли, о которых мы узнали в главе 1, вероятно, уже исчез, став жертвой европейского колониализма. Лингвисты Дэниэл Неттл и Сюзанн Ромейн подсчитали, что более половины языков мира могут исчезнуть к концу этого века, что равносильно потере одного языка каждые две недели. Есть оценки, что в 1500 году во всем мире существовало 15 000 языков, так что мы уже лишились более половины когда-то существовавших языковых разновидностей.

            Возможно, сейчас вы думаете, что в центре внимания этой книги то, что рассказывает о нашей истории наш геном. Почему же тогда нас должны волновать рост национализма и потеря языков? А потому, что, как мы видели в предыдущей главе, с языками часто происходит то же, что и с генами. В таком случае, что именно говорит нам сокращение языкового разнообразия о нынешнем состоянии наших геномов — и об их будущем?

            Всемирный плавильный котел

            Как мы уже видели, лишь малая часть генетических различий человека отделяет популяции друг от друга, наибольшая же изменчивость обнаруживается в пределах одной популяции. И тому есть две причины. Первая заключается в том, что мы — сравнительно молодой вид. Примерно 50 000 лет назад (всего лишь 2000 поколений) все наши предки жили в Африке. Учитывая, что мутации происходят нечасто и что требуется некоторое время, чтобы их частота увеличилась настолько, чтобы они могли закрепиться в популяции, вполне вероятно, что большая часть разнообразия, которое мы видим сегодня, уже существовала в той предковой африканской популяции. Это верно для большинства полиморфизмов, не связанных с Y-хромосомой. Похоже, что эти полиморфизмы довольно старые, поскольку присутствовали в предковой популяции до нашего путешествия из Африки.

            Кроме того, похоже, что человеческие «расы» возникли недавно. Различия во внешности между разными географическими группами современного человека появляются в окаменелостях, возраст которых по большей части менее 30 000 лет. Более древние ископаемые останки африканцев, азиатов и европейцев очень похожи между собой. Пока мы ничего не знаем о цвете кожи, типе волос и других внешних особенностях наших предков, данные, полученные на основе изучения костей, говорят о том, что расы, как мы их себе представляем, — явление на самом деле совсем недавнее. Вероятно, именно обособление человеческих групп во время последнего ледникового периода привело к появлению «расовых» морфологических признаков, которые мы видим у современных людей, а не сотни тысяч лет обособленной эволюции, как утверждали Карлтон Кун и другие. Например, синодонтия — особенность строения зубов, общая для коренных народов Северо-Восточной Азии и обеих Америк — впервые появилась в окаменелостях возрастом менее 30 000 лет. До этого времени зубы жителей Азии были очень похожи на зубы людей, живущих в других частях мира.

            Другая причина генетического единообразия среди человеческих популяций заключается в том, что люди — существа мобильные, и разные группы смешивались между собой на протяжении всей своей истории. При этом их генетические характеристики распределялись среди смешанного населения. Таким образом, даже в тех случаях, когда генетические маркеры возникали после того, как современные люди мигрировали из Африки — подобно большинству маркеров Y-хромосомы, — они все равно становились широко распространенными в результате последующего смешения.

            Динамика исчезновения языков показывает, что смешение человеческих групп сегодня ускоряется. Похоже, языки вымирают в первую очередь из-за включения небольших, ранее изолированных популяций в более крупные, доминирующие — так мэнский язык был вытеснен английским. На самом деле, вымирание небольшой популяции — редкий случай, чаще всего она просто смешивается с большой. Но есть ли реальные данные о скорости, с которой это происходит?

            Да, есть. Большинство развитых стран проводит национальную перепись населения, когда проживающие в стране люди подсчитываются и подразделяются на демографические единицы. Поводы для этого могут быть прагматичными — например, распределение политического представительства или государственных средств, — но эти данные выявляют более глубинные процессы в обществе. Возможно, самая известная перепись — это перепись, проводимая каждые десять лет в Соединенных Штатах. Одна из последних была в 2000 году. Она не только показала, что население США на тот момент составляло 181 400 000 человек, увеличившись на 13 % по сравнению с 1990 годом, но и детализировала изменения в этническом ландшафте. В 2000 году американцы смогли впервые точно охарактеризовать свою этническую принадлежность. Число расовых категорий было увеличено с пяти до шестидесяти трех, и в первый раз можно было выбрать несколько категорий.

            В общей сложности 6,8 млн человек считают себя этнической смесью из «белой» и «миноритарной» групп. Конечно, здесь не учитывается смешение, создавшее категорию белых, под которой может подразумеваться любой от ирландца до ливанца и марокканца. Как мы видели в предыдущих главах, эта смесь сама по себе охватывает широкий круг популяций и маркеров. Но многие люди, имеющие смешанное происхождение, фактически отнесли себя к одной расе, так что истинное число американцев смешанного происхождения на самом деле гораздо больше, чем было заявлено. Например, проведенные Бюро переписи населения США исследования показывают, что, в то время как только 25 % респондентов смешанной группы «афроамериканец/белый» считали себя белыми, около половины респондентов «белый/азиат» и «белый/латиноамериканец» и 81 % опрошенных со смешанным происхождением «белый/коренной американец» считали себя белыми. Перепись 2000 года показала, что Америка — гораздо больший плавильный котел, чем можно было себе представить.

            Игрок в гольф Тайгер Вудс, возможно, больше характеризует облик сегодняшних Соединенных Штатов, чем многие это осознают. Вудс, заявивший о своем афроамериканском, европейском и юго-восточном азиатском происхождении, попадает в постоянно увеличивающуюся группу людей, которым трудно описать свою этническую принадлежность в простых терминах. Даже те, кто относит себя к одной группе, такой как афроамериканская, часто имеют значительную примесь других этносов. Это было одним из критических замечаний, высказанных относительно первой научной публикации о митохондриальной Еве, опубликованной в 1987 году. Поскольку Канн, Стоункинг и Уилсон в качестве представителей «африканской» популяции отобрали афроамериканцев, проживающих в районе залива Сан-Франциско, критики обратили внимание на вероятность того, что в их анализе самая древняя линия — указывающая на африканское происхождение — на самом деле была неафриканской. И только в своей второй статье 1991 года, куда они включили данные об африканцах, указывающие на то, что выводы первой публикации были верными.

            Тайгер Вудс — во многих отношениях человек, который мог родиться только в XX веке. Его предки родом из противоположных частей света могли встретиться друг с другом только в Соединенных Штатах и только в последние 100 лет. Но господин Вудс — характерный пример явления последних нескольких столетий, когда сталкиваются люди, которые раньше никогда бы не встретились в силу исторических причин. Благодаря изменению общественного отношения к расе сегодняшние люди с большей долей вероятности, чем их предки, могут иметь детей смешанного этнического происхождения. И хотя это, безусловно, хорошо в социальном плане, поскольку ведет к ломке расовых стереотипов, это означает, что наши генетические самобытности все более тесно переплетаются. Смешение разрушает старые региональные особенности генетического разнообразия, заменяя их космополитическим плавильным котлом маркеров. Вполне вероятно, что в выборке из 100 человек, сделанной в ночном клубе нью-йоркского Ист-Виллиджа, обнаружится каждый из тех маркеров, которые мы обсуждали в этой книге, и все они — в одной маленькой, потенциально скрещивающейся популяции. Свидетельства такого смешения для нашего исследования генетической истории будут означать конец путешествия.

            Закрывающееся окно

            Третий в человеческой истории «большой взрыв» привел нас к новому генетическому ландшафту. Лоскутное одеяло разнообразия, характерного для нас с тех пор, как около 50 000 лет назад человеческие популяции начали приобретать различия, теперь снова перекраивается в комбинациях, которые никогда не могли бы возникнуть раньше. Хотя генетические маркеры сами по себе не будут утеряны, контекст, в котором они возникли, вскоре может исчезнуть. И хотя проследить генетическое родство между линиями в отдельных группах, живущих в любом уголке Земли, мы сможем так же легко, как и в примере с нашим нью-йоркским ночным клубом, результат не будет иметь большого смысла. И причина в том, что мы не сможем связать генетические данные с определенным географическим местом. Например, наши выводы о прибрежном путешествии в Австралию базируются на распределении старейших хромосом M130, которые встречаются только в южной части Евразии и отсутствуют на Ближнем Востоке. Только путем отбора образцов ДНК представителей коренного населения, которые жили на одном месте в течение длительного периода времени — в данном случае в идеале 50 000 лет, мы можем надеяться вывести генетический портрет их предков. Древние локальные популяции являются ключом, и чем меньше примесей они имели, тем лучше. А это как раз те группы, которые в настоящее время исчезают. Рассматривая языки как индикатор, изолированные общины в настоящее время поглощаются все более быстрыми темпами. Более того, из-за характера современной индустриальной жизни члены этих общин все чаще переезжают в города, где их маркеры вливаются в огромный вращающийся плавильный котел космополитического разнообразия. К сожалению, когда это происходит, уникальная история, которую они могли бы рассказать, теряется.

            Некоторые популяции меньшинств вновь обретают чувство национальной принадлежности, борясь с наступающей волной глобальной культуры. Европейские активисты, такие как баскская организация ЭТА, бомбящие рестораны Макдоналдс французские фермеры и антиглобалисты, выступающие с акциями протеста во время экономических саммитов, — все это признаки растущего понимания того, что культурная самобытность теряется в огромном масштабе. Однако в конечном счете их методы слишком экстремальны для того, чтобы получить широкую поддержку. И для большинства коренных народов вознаграждение за то, чтобы стать частью всемирной деревни, слишком заманчиво, чтобы быть проигнорированным. Решение покинуть свои древние поселения обычно сводится к личному выбору — в результате понимания того, что где-то в другом месте возможностей больше или что они исчезли там, где ты живешь. В конце концов активисты обречены проиграть эту битву, так как не могут ограничивать личный выбор.

            История, о которой эта книга, могла быть рассказана только сейчас. Тем не менее это всего лишь набросок более подробного рассказа, для завершения которого потребуются еще многие годы исследований. Мы можем видеть лес, но мы все еще очень мало знаем о деревьях. Многие представители коренного населения, понимая, что их культурная самобытность постепенно разрушается, отказываются сегодня участвовать в научных исследованиях. История колониальной эксплуатации, включая такие инциденты, как ужасающие медицинские эксперименты на австралийских аборигенах в середине XX века, по понятным причинам привела к недоверию со стороны коренных жителей по отношению к ученым. Активисты к тому же восстанавливают древние табу на эксгумацию предков, требуя вернуть археологический материал для надлежащего захоронения. Эти культурные табу могут быть распространены (что и происходит) и на предоставление образцов для генетических исследований. В известном смысле, мы пытаемся извлечь прошлое из крови людей, живущих сегодня — занятие, которое можно истолковать как вуайеризм (или хуже того). Стремление к неприкосновенности своей культуры, возможно, в сочетании с подозрением, что научные результаты могут не соответствовать их собственным убеждениями, приводит все большее количество групп коренного населения к отказу от участия в этих научных исследованиях. Ученые обязаны объяснить значимость своей работы людям, ДНК которых они надеются изучить, для того чтобы их участие стало тем, чем и является на самом деле — совместной программой исследований. Только тогда мы сможем восстановить доверие, которое мы потеряли.

            Сегодня мы во многом представляем собой все тот же вид эпохи палеолита, покинувший Африку всего лишь 2000 поколений назад, с теми же самыми стремлениями и слабостями. Ирония заключается в том, что последний «большой взрыв» в человеческой истории, давший нам инструменты, чтобы «прочитать» самую великую из когда-либо написанных исторических книг — ту, что скрыта в нашей ДНК, — создал культурный контекст, усложняющий эту задачу. Наше беглое знакомство с данными генетики однозначно свидетельствуют о том, что наш вид имеет единую, общую для всех историю.

            Каждый из нас несет в себе уникальную информацию, скрытую внутри нашего генома, и мы обязаны ради себя и наших потомков выяснить, что она означает. С тех пор как наши предки спустились с деревьев, мы стали использовать наш интеллект, чтобы исследовать окружающий мир и прогнозировать будущее. За последние несколько тысяч лет мы изменили наш мир — и наше место в нем — навсегда. Благодаря развитию сельского хозяйства и вызванной им цепной реакции мы получили право выбирать свою собственную траекторию эволюции. Однако вместе с этим правом возросла и наша ответственность. Одна из обязанностей, которой мы пренебрегаем на свой страх и риск, — обязанность познать себя. Как только отчет о нашем путешествии будет утерян, он, как следы наших предков, покинувших Африку, чтобы расселиться по всему миру, исчезнет навсегда.

 Глава из книги Спенсера Уеллса «Генетическая одиссея человечества»

Лекториум он-лайн

Лекториум "Дух игры"



Вам также может понравиться

Добавить комментарий

Ваш email не будет опубликован. Обязательные поля отмечены *

Вы можете использовать данные HTML теги: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <s> <strike> <strong>