Дворяне-однодворцы – “панки” Самарской губернии

1

В мае 1999 года я ехал в командировку – в Красноярский район. Началась она – мягко говоря, неудачно. Когда автобус забрался от Самары достаточно далеко, я на каждой остановке стал спрашивать: не Раковка ли это? Наконец, бабка, вытаскивая из автобуса грязные мешки, буркнула вроде как «угу». Я спрыгнул вслед за мешками. Автобус тут же ушел.

2

Разумеется – это была не Раковка ( где у меня был по давним поездкам знакомый старичок). А какая-то Соколинка – три десятка дворов вдоль единственной улицы. И вокруг – только степь.

Темнело. Соколинские жители меня не пускали. Даже в сенях ночь пересидеть не позволяли. Наконец, один огромный дядя махнул рукой – давай, ночуй. Но когда я бросил в избе рюкзак, гостеприимный дядя Юра вдруг переменился. Он стал мне объяснять – сначала, что, мол, вот, передай своим : красть тут нечего. Потом предупреждал, чтобы я передал своим : у него, дяди Юры, ружье есть. Даже тяжелый кулак разжал – а на ладони патрон :

— Во, понял, в чем дело?

Так же сурово меня принимали поначалу потом в семи селах. Оказалось – за месяц до меня здесь промчались мошенники. Искали ветеранов войны, детей фронта. Обещали, от имени благотворительного какого-то фонда, прибавку к пенсии, собирали рублей по двести на оформление документов. Вслед за ними проехал участковый, записал показания. И предупредил, чтобы отныне всех благотворителей гнали. Я – наоборот, дал дяде Юре на бутылку. Но хозяин, немного успокоившись, все же сказал:

– Кто те знает. Может, ты как Штирлиц послатый – поглядишь, кто как живет. А после опять твои приедут – деньги собирать.

Наутро собрав рюкзак, я разговорился с его матерью, бабой Ниной, которой было за восемьдесят. Осторожно спросил: не знала ли она про людей, которые раньше жили в этих местах – на хуторах по холмам. И баба Нина сказала:

— Я не знаю, как тебе объяснить…Нет, он не кутор, а вот – знаешь, сынок, как будто оне …дворяне! Это вот за Лопатиной – вот в ту сторону. Дворяне, говорили.

Баба Нина в точку попала: целью моих поисков, действительно, были дворяне. И в том была трудность: в малых деревеньках, где больше полувека – советские колхозы, а потом и они развалились, – как -то поначалу язык не поворачивался спрашивать: где тут у вас дворяне живут?

3

Те, кого я искал, – официально именовались: рязанские дворяне-однодворцы; Последнее обозначало, что у них не было крепостных. Только свой собственный двор. Пять столетий назад их предки носили еще одно наименование: пищальные дети боярские.

Когда-то при Иване Грозном к югу от Рязани оканчивалась Россия: дальше – шли степи, где рыскали всякие опасные кочевники; или – леса, а там – языческие народцы и разбойники. Границу надо было укреплять. Поэтому многие дети боярские ( низшее военное сословие того времени ), отслужившие в войсках, в качестве пенсии получали грамоту – на земельное владение на окраине Рязанщины. К грамоте выдавали также казенную пищаль.

Пищальники в пограничных землях расчищали леса, распахивали луга ставили дворы – на пустом месте. Если надо – отбивались, порой сами нападали. Все это напоминало жизнь пионеров Северной Америки. Только свой рязанский Фенимор Купер у них так и не появился.

Дворяне-однодворцы много поколений подряд роднились почти исключительно между собой: иначе нельзя было. Настоящие дворяне – помещики – ими пренебрегали, а с крестьянами родниться им также не позволяла дворянская гордость. Да и жили они своебычно – замкнуто. Чаще всего – отдельными хуторами.

Когда в 18 столетии старые звания были упразднены, все рязанские дети боярские стали полноправными дворянами. Между тем, вели они образ жизни совсем не дворянский. Правда, многие из них шли в армию – и дотягивали до офицерского звания. Но сородичи этих офицеров всю жизнь пахали землю своими руками. Часто и офицерам приходилось, по возвращении домой, браться за плуг.

Так за три столетия сложилось в Рязанской земле некое необычное племя – вполне русское, но – совершенно обособленное. По- научному такие общности именуются – субэтнические или историко-географические группы.

Рязанские дворяне-однодворцы были на редкость многодетны. Семьи росли. Родовые владения в каждом поколении дробились. К началу прошлого века появилось в Рязанской губернии множество безземельных дворян – голодных, неграмотных, нищих. Были случаи, когда такой дворянин шел в батраки к крепостному крестьянину. Император Николай I, узнав про такое положение, счел его ущербом для чести Российского Дворянства. По его приказу году были отведены казенные земли – на севере Самарского уезда. Туда, на реку Сок, на стык нынешнего Красноярского и Сергиевского районов – переселились тридцать три семейства рязанских дворян. Это было в 1844 году.

4.

В Самарской губернии дворяне-однодворцы расселились в окрестностях трех больших сел – Кобельма (сейчас Калиновка), Большая Раковка и Елшанка. Поставили свои уединенные хутора – как предки их на Рязанщине. Особенно плотно селились они за Раковкой, по излучине Сока. Там возникли новые поселения: Потаповские , Тростянские и Лопатинские Хутора, поселок Полубояриновский. Затерянные в холмах крохотные деревеньки, где все поголовно – дворяне.

До Самары изредка доходили экзотические слухи об однодворцах. Яков Тейтель, известный общественный деятель, служивший в тех местах следователем в 1870х годах, писал, что однодворцы « …сами обрабатывали землю, жили крестьянской жизнью и некоторые из них были даже неграмотны, но носили древние родовые фамилии: Шаховские, Ромодановские, Черкасские, Трубецкие и т. д.». Тут Тейтель немного хватил лишнего: княжеские фамилии среди однодворцев не встречались. Но были – другие: например — Кикины, Чевкины, Повалишины, Сумароковы, Чернышевы, Кошелевы. Вполне исторические имена: из этих родов были видные бояре, воеводы, думные дворяне при Иване Грозном и Борисе Годунове.

Было много необычного в жизни однодворцев. Даже в облике их. Тейтель писал: « Мужчины большею частию теряли свой дворянский облик, среди женщин же часто попадались лица, свидетельствовашие о расе и дворянском происхождении. «Панки» пользовались правом участия в дворянских выборах. Жаждавшие пробраться в предводители дворянства, (например, граф Н. А. Толстой, отец нынешнего писателя Алексея Толстого ), ко дню дворянских выборов посылали за ними лошадей, привозили их в Самару, наряжали во взятые напрокат фраки, в которых они торжественно являлись в дворянское собрание, голосовали – за кого велели, угощались; а потом, по окончании собрания, с них снимались фраки…Они пользовались еще одной, довольно печальной льготой. За малейшую кражу, хотя бы на сумму одного рубля, они имели честь судиться высоким судом присяжных и подвергались большим наказаниям, чем простые смертные, судившиеся в волостном суде…».

Окрестные крестьяне прозвали однодворцев – «панки». То есть мелкие паны. И тоже часто им дивились. В Потаповке Иван Иванович Кирюшин, старик на восьмом десятке, мне говорил, что отличала их особая бесшабашность – барская.

— Дворянска жизнь – отличалась. Свое какие-то законы, свои порядки. Мы , скажем, крестьяне – вот я сам то раковский старый крестьянин – вот, мы что – наступил день, понедельник – приступаем к работе, что: землепашество, скотоводство. А приходит суббота – значит, с обеда мы должны отдыхать, и в воскресенье отдых. Вот у нас порядок был.

А дворяне – те нет. Те так себе слегка жили. Есть, нету – он за этим не гнался. Отдыхает он до девяти утра. У нас в Раковке -то – в шесть часов уже на поле уехали, землю разрабатывают. И домашние дела есть. Вот. А они – нету. В девять часов встали – аккуратненько, умылись причесались, привели себя в полный порядок. Ну а уж есть – чего есть. Тут вот озеро рядом, они рыбку ловили, понимаешь, рыбки сварят – ухички похлебают, вот. Они на это не огорчались там – вкусно, или нету. Ведь мы как: «Эх ты, плохо кушаю! Надо лучче». А они – у них этого нет. Лишь бы только не работать. Вот такое дело.

Неделю я разыскивал дворян в глухомани Красноярского района. Везде поначалу твердо заявляли, что – нет больше их. Потом понемногу выяснялось: в каждом селе есть две-три семьи, где помнят – что бабка была дворянской крови. И – на кладбищах я фотографировал кресты с дворянскими фамилиями:Смагины, Кикины, Кротковы, Юмашевы, Катины, Гавердовские. Все померли четверть века назад, а то и больше.

5.

Везде – в Соколинке, Лопатино, Потаповке, Раковке, Грачевке – как только я заводил разговоры про дворян, вспоминали прежде всего, что вот был такой дядя Паня Стаканов.

Это был в своем роде последний из могикан. Еще четверть века назад, в самых недрах СССР, он жил – по-дворянски. На собственном хуторе.

*** Государственный Архив Самарской области. Фонд Дворянского Собрания. Дело № 603.

Ефим Федулович Стаканов – из дворян Скопинского уезда Рязанской губернии. С 1803 года – рядовой Брестского пехотного полка ( от роду 15 лет). С начала 1808 года «был при вступлении в Шведскую Финляндию при местечке Аборфорс; при прогнании неприятеля под местечком Форзби; при блокаде крепости Свеаборг находился». Вышел в отставку в чине прапорщика. Его сын жалован землей в Самарском уезде при селе Кобельма. Правнук прапорщика – Паня Стаканов.

Павел Петрович Стаканов еще в молодости пропал из родной Потаповки. Вроде бы – отсидел срок в лагерях; вроде – был на фронте. Все сходились на том, что Паня – контуженный.

В 50х годах он обосновался близ заброшенного поселка Светловки. Как говорила баба Нина :

— Он один был, но он со Светловкой -то рядом, с поселком-то. Щас никого там нет. Это просто там был хутор, он там жил отдельно. Держал коров там.

Официально Павел Стаканов нигде не работал. Жил сам по себе. Кроме коров, держал огород, пасеку. Еще – рыбачил на ближних озерах. Охотился; точнее, браконьерствовал. Его побаивались. Особенно Паня- дворянин прославился, когда произошло следующее. Один раз некто Иван Дорожкин шел мимо, сильно выпивши. На него кинулась Панина собака. Дорожкин пришиб ее палкой. А когда на визг выбежал хозяин – Иван понес на дворянина матом. Паня Стаканов вскинул двустволку и всадил заряд Дорожкину в голову. Тот чудом выжил, потерял глаз. На Стаканова народ злился: что человека чуть не убил за собаку. Но с той поры его хутор обходили стороной.

На хуторе с ним жила вторая жена – Надежда Ивановна, мордовка из Малой Каменки; оба в последние годы жестоко пили. Где-то в начале 70х годов последний однодворец умер. А жена его попала в дом для престарелых. В Лопатино я обнаружил его падчерицу – она говорила, что от Пани оставалось много фотографий, какие-то бумаги, но все это сожгла ее мачеха. И еще – что у Пани был сын, который и сейчас живет в Самаре.

6.

От Села Большая Раковка – километра четыре, за мостом через Сок, у зарастающего озера Лебяжьего, – поселок Лебяжинка. Не на каждой карте области обозначенный. Всего десять дворов.

В самой старой избе, у кладбища, живет Анна Семеновна Марьина, без малого девяноста лет. Обычная старуха – сгорбленная, в чистом белом платке.

Судьба ее – самая простая: в девять лет осталась сиротой, попала в няньки в соседнее село, к богатому крестьянину. Вышла замуж за активиста-комсомольца Ивана Марьина. Нарожала детей. Трудилась на тракторе в колхозе «Пламя революции». Необычен только, если всмотреться, у Анны Семеновны – острый профиль, не по-русски жесткий очерк лица. То, что Тейтель называл свидетельством «расы». Девичья фамилия Анны Марьиной – Гавердовская. Она последняя в этих местах – из тех самых.

*** Государственный Архив Самарской области, фонд Дворянского Собрания, дела № 902, 941, 994.

Степан Васильев сын Гавердовский, рязанский дворянин, «по вотчинному праву, как сие видно по писцовым книгам « 1628 и 1629 годов, владел деревней Жомино. Внук его, Тимофей Гавердовский — армии капитан времен Петра Первого и Анны Иоанновны. В 1851 году потомок капитана Петр Гаврилович Гавердовский, потомственный дворянин, безземельный, неимущий и неграмотный, жалован с семейством землями на Потаповских Хуторах. Это – прадед Анны Марьиной.

Откуда вышли предки – Анна Семеновна помнит:

— Из Рязани. Которых, они воявали, их наградили землей, и вот суды всех проводили оттудова то. Тут пустовала земля. Их всех суды и прислали.

В себе никакой особой породы Анна Семеновна не ощущает. Отец ее, Семен Гаврилович Гавердовский, уже снова был безземельным дворянином. Где-то далеко на холмах, живет дальний дядя – Петр Гавердовский, владелец родового хутора. Знали, что если его родные племянники не народят детей, то хутор достанется – когда-нибудь – семье Семена. Сам Семен Гаврилович плотничал, делал на заказ телеги и дрожки. Дворянское происхождение приносило ему одни огорчения. Сделает он хорошие дрожки, ждет заказчика – а тут на двор является кто-нибудь из сородичей. И требует дрожки себе, за полцены. На том основании, что дворянин дворянину всегда должен услужить. Не отдашь – запретит ходить в лес; а как без леса плотнику?

Из-за этого леса тоже беда была. В Полубояриновке лесами владел богатый дворянин Павел Кикин,близкий родич Гавердовских. Однажды крестьяне из Орловки пришли в его лес за ягодами. Павел Кикин их выследил – и послал четырех сыновей и работников. Орловских отлупили. А через неделю, ночью двор Кикиных подожгли. В кладовой было много запасено керосину и дегтя – хутор враз вспыхнул. На том богатство Кикиных кончилось,

7.

Потаповские Хутора – сейчас просто Потаповка. Дворов сорок. Рядом, у шоссе – белые строения, похожие на завод или на большую ферму. Это – Индом. Точнее – Потаповский инвалидный интернат для психически больных-хроников. Не имеющих родных, не поддающихся излечению. Выселенных подальше от областного центра, в степи. Последние полвека вся жизнь в Потаповке увязана с этим печальным заведением. Похоже, две трети села ходят туда на работу. И – наоборот : в каждом втором доме кто-то из безобидных хроников помогает по хозяйству. Я, когда беседовал с потаповцами, их часто видел: то в сенях старичок, измазав седую щетину, поедал кашу. То – кривобокая девушка с темным звериным взглядом сидела в углу.

На въезде в Потаповку первое, что в глаза бросается – вагончик-магазин, им владеет армянское семейство, недавно прибывшее из Нагорного Карабаха. Рядом – немного на отшибе старая серая изба. Хозяин ее – Николай Михин, мужик пятидесяти лет, сантехник Индома; жена его – там же работает няней. Михин – последний в этих краях потомственный дворянин. Настоящий, столбовой.

*** Государственный Архив Самарской области, фонд Дворянского Собрания, дело № 1715.

Исай Лаврентьев сын Михин, рязанский дворянин, по переписной книге 1676 года владел двором в селе Кораблинское. Праправнук его Федор Терентьевич Михин – подпрапорщик Тамбовского мушкетерского полка, «с которым находился в Прусском походе 1807 года противу Французских войск, 1808 и 1809 года при покорении Новой Финляндии противу Шведского войска.». Дети подпрапорщика получили земли на Потаповских Хуторах. Индомовский сантехник – его прямой потомок.

Через день, я появился в средней школе села Лопатино. Самого большого в этих местах. Там – сто пять учащихся со всех окрестных селений. Среди них – Марьины, Сатунины, Кривошеевы – потомки Гавердовских и Стакановых. В компьютерном классе со мной встретился Константин Михин, семнадцати лет, сын сантехника из Потаповки. В восьмом поколении – потомок мушкетерского подпрапорщика, в тринадцатом – рязанского пищальника Исая Михина. Смотрелся он как типичный деревенский паренек из советского фильма: небольшой, веснущатый, предельно вежливый. О том, что семья дворянская – он не слышал. Про родовой хутор – тоже. В семье разговоров про это не было. Только знает, что дед его, Александр Михин, был за что-то сослан в 30х годах в Среднюю Азию. Где и умер.

Почти через год Костя Михин мне позвонил. Сказал, что сейчас – в Самаре, учится на менеджера. И просил позволения приехать – забрать обещанную мной родословную роспись Михиных. Так что некоторое есть продолжение в истории самарских дворян-однодворцев.

Кирилл Серебренитский
Координатор Движения по защите прав народов

 

Читать далее...

Кочевники, мир-империи и социальная эволюция

Введение

Кочевники сыграли важную роль в истории человечества. Они способствовали освоению Ойкумены, распространению различного рода инноваций, внесли свой вклад в сокровищницу мировой культуры, в этническую историю народов Старого Света. Однако, обладая огромным военным потенциалом, номады оказали также существенное деструктивное влияние на исторический процесс, в результате их разрушительных нашествий были уничтожены многие культурные ценности, народы и цивилизации.

Наиболее яркий след в истории оставили так называемые “кочевые империи” – самые крупные политические образования номадов, объединявшие на непродолжительное время гигантские территории и приводившие в ужас более высокоразвитых соседей-земледельцев. Чем объяснить их стремительное возникновение, превращение в мировые державы, перед которыми трепетали королевские дворы государств Запада и Востока, и столь же стремительное их исчезновение с политической арены доиндустриальной эпохи?

Что такое “кочевая империя”?

Само слово “империя” обозначает такую форму государственности, которой присущи два главных признака: 1) большие территории и 2) наличие зависимых или колониальных владений. Р. Тапар со ссылкой на труды С. Айзенштадта было предложено определять империю как общество, состоящее из “метрополии” (ядра империи) – высокоразвитого экспансионистского государства и территории, на которую распространяется ее влияние (“периферии”). Периферией могли являться совершенно различные по уровню сложности типы социальных организмов: от локальной группы до государства включительно. По степени интегрированности этих подсистем автор выделила “раннюю” и “позднюю” империи. В ранней империи, по ее мнению, метрополия и периферия не составляли прочной взаимосвязанной единой системы и различались по многим показателям, таким, например, как экология, экономика, уровень социального и политического развития. К числу классических примеров ранних империй можно отнести Римскую державу, Инкское государство, королевство Каролингов и др. Поздняя империя характеризуется менее дифференцированной инфраструктурой. В ней периферийные подсистемы функционально ограничены и выступают в форме сырьевых придатков по отношению к развитым аграрным, промышленным и торговым механизмам метрополии. В качестве примера можно сослаться на Британскую, Германскую или Российскую империи начала нынешнего столетия (Eisenstadt 1963: 6-22, 6 Iff; Thapar l981:410ff).

Одним из вариантов “ранней” империи следует считать “варварскую империю”. Принципиальное отличие последней заключалось в том, что ее “метрополия” являлась “высокоразвитой” только в военном отношении, тогда как в социально-экономическом развитии она отставала от эксплуатируемых или завоеванных территорий и, посуществу, сама являлась “периферией” и “провинцией”. Все империи, основанные кочевниками, были варварскими. Однако не все варварские империи основывались кочевниками. Поэтому “кочевую” империю следует выделять как вариант варварской. В таком случае кочевую империю можно дефинировать как кочевое общество, организованное по военно-иерархическому принципу, занимающее относительно большое пространство и получающее необходимые нескотоводческие ресурсы, как правило, посредством внешней эксплуатации (грабежей, войн и контрибуций, вымогания “подарков”, неэквивалентной торговли, данничества и т.д.).

Можно выделить следующие признаки “кочевых империй”:

1) многоступенчатый иерархический характер социальной организации, пронизанный на всех уровнях племенными и надплеменными генеалогическими связями; 2) дуальный (на крылья) или триадный (на крылья и центр) принцип административного деления империи; 3) военно-иерархический характер общественной организации “метрополии”, чаще всего по “десятичному” принципу; 4) ямская служба как особый способ организации административной инфраструктуры; 5) специфическая система наследования власти (империя – достояние всего ханского рода, институт соправительства, курултай); 6) особый характер отношений с земледельческим миром (Крадин 1992; 1996).
Необходимо также отличать классические кочевые империи, во-первых, от подобных им смешанных земледельческо-скотоводческих империй с большой ролью в их истории кочевого элемента (Арабский халифат, государство сельджуков. Дунайская Болгария, Османская империя) и, во-вторых, более мелких, чем империи “квазиимперских” кочевнических государствоподобных образований (касситы, гиксосы, европейские гунны, авары, венгры. Приазовская Булгария, каракидани, татарские ханства после распада Золотой Орды).

Выделяются три модели кочевых империй:

1) типичные – кочевники и земледельцы сосуществуют на расстоянии; получение прибавочного продукта номадами осуществляется посредством дистанционной эксплуатации: набеги, вымогание “подарков”, по сути, рэкет, и т.д. (хунну, сяньби, тюрки, уйгуры, первое Скифское царство и др.);

2) даннические – земледельцы зависят от кочевников; форма эксплуатации – данничество (Хазарский каганат, империя Ляо, Золотая Орда, Юань и др.);

3) завоевательные – номады завоевывают земледельческое общество и переселяются на его территорию (Парфия, Кушанское царство, поздняя Скифия и др.).

На смену грабежам и данничеству приходит регулярное налогообложение земледельцев и горожан (Крадин 1992: 166-178).

Структурно даннические кочевые империи были промежуточной моделью между типичными и завоевательными. От типичных империй их отличало: 1) более регулярный характер эксплуатации (вместо эпизодических грабежей, вымогаемых “подарков” и т.д.); 2) как следствие этого – урбанизация и частичная седентеризация в степи; 3) усиление антагонизма среди кочевников и, возможно, трансформация “метрополии” степной империи из составного чифдома в раннее государство;

4) формирование бюрократического аппарата для управления завоеванными земледельческими обществами. Завоевательные империи от даннических отличались: 1) более тесным симбиозом экономических, социальных и культурных связей между номадами и подчиненными земледельцами в завоевательных империях номадов; 2) кочевая аристократия осуществляла политику разоружения, седентеризации и ослабления вооруженных скотоводов, тогда как в даннических империях простые скотоводы были опорой власти; 3) характерно не взимание дани, а регулярное налогообложение земледельцев. Последняя модель представляет собой не столько кочевую, сколько уже оседло-земледельческую империю, но с преобладанием в политической сфере и военной организации кочевников-скотоводов.

От племени к степной империи

Наверное, самый интригующий вопрос истории Великой степи: какова причина, толкавшая кочевников на массовые переселения и на разрушительные походы против земледельческих цивилизаций? По этому поводу было высказано множество самых разнообразных суждений. Их можно свести к следующим мнениям: 1) разнообразные глобальные климатические изменения (усыхание, поА.Тойнби (Toynbee 1934] и Г. Грумм-Гржимайло [1926]; увлажнение по Л.Н. Гумилеву [1993: 237-340 и др.]); 2) воинственная и жадная природа кочевников; 3) перенаселенность степи; 4) рост производительных сил и классовая борьба, ослабленность земледельческих обществ вследствие феодальной раздробленности (марксистские концепции); 5) необходимость дополнять экстенсивную скотоводческую экономику посредством набегов на более стабильные земледельческие общества; 6) нежелание со стороны оседлых соседей торговать с номадами (излишки скотоводства некуда было продавать); 7) личные качества предводителей степных обществ; 8) этноинтегрирующие импульсы (“пассионарность”, по Л.Н. Гумилеву [1989]).

В большинстве из перечисленных факторов есть свои рациональные моменты. Однако значение некоторых из них оказалось преувеличенным. Так, современные палеогеографические данные не подтверждают жесткой корреляции глобальных периодов усыхания/увлажнения степи с временами упадка/расцвета кочевых империй (Динесман и др. 1989: 204-254; Иванов, Васильев 1995: табл. 24, 25). Оказался ошибочным тезис о “классовой борьбе” у кочевников (Толыбеков 1971; Марков 1976; Khazanov 1984; Крадин 1992 и др.). Не совсем ясна роль демографического фактора, поскольку поголовье скота росло быстрее, чем увеличивалось народонаселение, приводя при этом к стравливанию травостоя и к кризису экосистемы. Кочевой образ жизни, конечно, может способствовать развитию некоторых военных качеств. Но земледельцев было во много раз больше, они обладали экологически комплексным хозяйством, надежными крепостями, более мощной ремесленно-металлургической базой.

Мне кажется, что необходимо учитывать следующие важные факторы:

• Этноисторические исследования современных пастушеских народов Передней Азии и Африки показывают, что экстенсивная номадная экономика, низкая плотность населения, отсутствие оседлости не предполагают необходимости развития сколько-нибудь легитимизированной иерархии. Следовательно, можно согласиться с мнениями тех исследователей, которые полагают, что потребность в государственности не была внутренне необходимой для кочевников (Lattimore 1940; Bacon 1958; Марков 1976; Irons 1979; Khazanov 1984; Fletcher 1986; Barfield 1992; Крадин 1992; Масанов 1995 и др.).

• Степень централизации кочевников прямо пропорциональна величине соседней земледельческой цивилизации. С точки зрения мир-системного подхода, кочевники всегда занимали место “полупериферии”, которая объединяла в единое пространство различные региональные экономики (локальные цивилизации, “мир-империи”). В каждой локальной региональной зоне политическая структурированность кочевой “полупериферии” была прямо пропорциональна размерам “ядра”. Кочевники Северной Африки и Передней Азии для того, чтобы торговать с оазисами или нападать на них, объединялись в племенные конфедерации или вождества; номады Восточноевропейских степей,существовавшие на окраинах античных государств, Византии и Руси, создавали “квазиимперские” государствоподобные структуры, а в Центральной Азии, например, таким средством адаптации стала “кочевая империя” (Grousset 1939; Lattimore 1940; Barfield 1981; 1992; Khazanov 1984; Фурсов 1988; 1995; Крадин 1992; 1996; Голден 1993 и др.).

• Имперская и “квазиимперская” организация у номадов Евразии развивалась только в эпоху “осевого времени” (Ясперс 1991) с середины I тыс. до н.э., когда создаются могущественные земледельческие империи (Цинь в Китае, Маурьев в Индии, эллинистические государства в Малой Азии, Римская империя на Западе), ив тех регионах, где, во-первых, существовали достаточно большие пространства, благоприятные для занятия кочевым скотоводством (Причерноморье, Поволжские степи, Халха-Монголия и т.д.), и, во-вторых, где номады были вынуждены иметь длительные и активные контакты с более высокоорганизованными земледельческо-городскими обществами (скифы и древневосточные и античные государства, кочевники Центральной Азии и Китай, гунны и Римская Империя, арабы, хазары, турки и Византия и пр.).

• Прослеживается синхронность процессов роста и упадка земледельческих “мир-империй” степной “полупериферии”. Империя Хань и держава Хунну появились в течение одного десятилетия. Тюркский каганат возник как раз в то время, когда Китай был объединен под властью династий Суй, а затем Тан. Аналогичным образом Степь и Китай вступали в периоды анархии в пределах небольшого промежутка времени один за другим. Когда в Китае начинались смуты и экономический кризис, система дистанционной эксплуатации кочевников переставала работать, и имперская конфедерация разваливалась на отдельные племена до тех пор, пока не восстанавливались мир и порядок на юге (Barfield 1992).

• Кроме этих генеральных закономерностей, важную роль играли другие факторы (экология, климат, политическая ситуация, личные качества политических лидеров и даже везение), которые определяли ход исторического развития в каждом конкретном случае.

Можно выделить четыре варианта образования степных держав. Первый вариант представляет собой классический путь внутренней интеграции племенного номадного этноса в централизованную империю. Как правило, данный процесс был обусловлен появлением в среде кочевников талантливого политического и военного деятеля, которому удавалось объединить все племена и ханства, “живущие за войлочными стенами”, в единое государство (Модэ у хунну, Таньшихуай у сяньби, Абаоцзи у киданей, Чингисхан у монголов). После объединения кочевников для поддержания единства империи правитель должен был организовать поступление прибавочного продукта извне. Если ему это не удавалось, империя разваливалась. Так как наиболее часто данный вариант образования степной империи ассоциируется с именем Чингисхана, его можно называть монгольским.

Второй вариант был связан с образованием на периферии уже сложившейся кочевой империи политического объединения с сильными центростремительными тенденциями. В борьбе за независимость это объединение свергало своего эксплуататора и занимало его место в экономической и политической инфраструктуре региона. Данный путь можно проследить на примере взаимоотношений тюрков и жужаней, уйгуров и тюрков, чжурчжэней (с долей условности, поскольку они не совсем кочевники) и киданей. Условимся называть данный вариант тюркским.

Третий вариант был связан с миграцией номадов и последующим подчинением ими земледельцев. В литературе сложилось мнение, что это был типичный путь возникновения кочевых империй. Однако на самом деле завоевание крупных земледельческих цивилизаций часто осуществлялось уже сформировавшимися кочевыми империями (кидани, чжурчжэни, монголы). Классическим примером такого варианта становления кочевых (точнее, теперь “полукочевых” или даже земле-дельческо-скотоводческих) империй явилось образование государства Тоба Вэй. В то же время чаще эта модель встречалась в более мелких масштабах в форме “квазиимперских” государствоподобных образований кочевников (аварская, болгарская и венгерская державы в Европе, эпоха смуты IV-VI вв. в Северном Китае [“эпоха 16 государств пяти варварских племен”], каракидани в Восточном Туркестане). Этот вариант условимся называть гуннским.

Наконец, существовал последний, четвертый, относительно мирный вариант. Он был связан с образованием кочевых империй из сегментов уже существовавших более крупных “мировых” империй номадов ;-тюркской и монгольской. В первом случае империя разделилась на восточно-тюркский и западно-тюркский каганаты (на основе западного каганата позже возникли Хазарский каганат и другие “квазиимперские” образования номадов). Во втором случае империя Чингисхана была разделена между его наследниками на улус Джучидов (Золотая Орда), улус Чагатаидов, улус Хулагуидов (государство ильханов), империю Юань (собственно Халха-Монголия и Китай), Впоследствии Золотая Орда распалась на несколько независимых друг от друга ханств. Этот вариант можно называть, например, хазарским.

Структура кочевой империи

Кочевые империи были организованы в форме “имперских конфедераций” (Barfield 1981; 1992). Эти конфедерации имели автократический и государствоподобный вид снаружи (они были созданы для получения прибавочного продукта извне степи), но оставались коллективистскими и племенными внутри. Стабильность степных империй напрямую зависела от умения высшей власти организовывать получение шелка, продуктов земледелия, ремесленных изделий и изысканных драгоценностей изоседлых обществ. Так как эта продукция не могла производиться в условиях скотоводческого хозяйства, получение ее силой или вымогательством было первоочередной обязанностью правителя кочевого общества. Будучи единственным посредником между земледельческими цивилизациями и степью, правитель номадного общества имел возможность контролировать перераспределение получаемой из оседло-городских обществ добычи и тем самым усиливал свою собственную власть. Это позволяло поддерживать существование империи, которая не могла развиваться на основе экстенсивной скотоводческой экономики.

Вожди племен, входивших в степную империю, были инкорпорированы в военную иерархию “сотен” и “тысяч”, однако их внутренняя политика оставалась в известной степени независимой от политики центра. Эта особенность хорошо проанализирована Т. Барфилдом на примере империи Хунну (Barfield 1981,1992: 32-84; см. также: Крадин 1996). Некоторая автономность скотоводческих племен может быть объяснена следующими обстоятельствами: 1) хозяйственная самостоятельность делала их потенциально независимыми от центра; 2) главные источники власти (грабительские войны, перераспределение дани и других внешних субсидий, внешняя торговля) являлись достаточно нестабильными и находились вне степного мира; 3) всеобщее вооружение ограничивало ресурсы политического давления на племена; 4) перед недовольными политикой хана племенными группировками открывались возможности откочевки, дезертирства под покровительство земледельческой цивилизации или восстания с целью свержения неугодного правителя.

По этой причине политические связи между племенами и органами управления степной империи не были чисто автократическими. Надплеменная власть сохранялась в силу того, что, с одной стороны, членство в “имперской конфедерации” обеспечивало племенам политическую независимость от соседей и ряд других важных выгод, а, с другой стороны, правитель кочевой державы и его окружение гарантировали племенам определенную внутреннюю автономию в рамках империи.

Механизмом, соединявшим “правительство” степной империи и племена, служили институты престижной экономики. Манипулируя подарками и раздавая их соратникам и вождям племен, правитель кочевой империи увеличивал свое политическое влияние и престиж “щедрого хана”. Одновременно он связывал получивших дар “обязательством” отдаривания. Племенные вожди, получая “подарки”, могли, с одной стороны, удовлетворять личные аппетиты, а с другой стороны, повышать свой внутриплеменной статус путем раздачи даров соплеменникам или посредством организации церемониальных праздников. Кроме того, получая от правителя дар, племенной вождь как бы приобретал от него часть сверхъестественной харизмы, что дополнительно способствовало увеличению его собственного престижа.

Раздачи Подарков хорошо отражены в письменных источниках. В частности, они многократно упомянуты в “Джсши am-Taeapux” Рашид ад-Дина и в сочинениях европейских путешественников, посетивших метрополию Монгольской империи.

“Этот царевич Тэмуджин снимает одетую [на себя] одежду и отдает ее, слезая с лошади, на которой он сидит. Он тот человек, который мог бы заботиться об области, печься о войске и хорошо содержать улус” (Рашид ад-Дин 19526, кн.2:90).

Однако массовыми раздачами занимался не только Чингисхан (Рашид ад-Дин 19526: 233), но и его ближайшие потомки, правившие империей до ее распада на независимые улусы: Угэдей (Рашид ад-Дин 1960: 19,41), Гуюк (там же: 119, 121; Плано Карпини 1957: 77), Мункэ (Рубрук 1957: 146; Рашид ад-Дин 1960: 142), а также Хулагуиды (Рашид ад-Дин 1946: 67,100,190,215-217).

Можно предположить, что интеграция племен в имперскую конфедерацию осуществлялась не только посредством символического обмена, дарами между вождями различных рангов и ханом. Эту же цель преследовали включение в генеалогическое родство различных скотоводческих групп, разнообразные коллективные мероприятия и церемонии (сезонные съезды вождей и праздники, облавные охоты, возведение монументальных погребальных сооружений и т.д.).

Определенную роль в институционализации власти правителей ко-чевых обществ играли выполняемые ими функции священных посредников между социумом и Небом (Тэнгри), которые обеспечивали бы покровительство и благоприятствование со стороны потусторонних сил. Согласно религиозным представлениям номадов, правитель степного общества (щаныой, каган, хан) олицетворял собой центр социума и в силу своих божественных способностей проводил обряды, которые должны были обеспечивать обществу процветание и стабильность. Эти функции имели для последнего громадное значение. Поэтому в случае природного стресса или болезни и гибели скота неудачливый хан мог ослабить или утратить свою харизму. Неудачливого хана или вождя могли заменить, а то и просто убить. Но идеология никогда не являлась доминирующей переменной в балансеразличных факторов власти у кочевников. Жизнь степного общества всегда была наполнена реальными тревогами и опабностями, которые требовали от лидера активного участия в их преодолении. В целом власть правителей степных империй Евразии основывалась, главным образом, на внешних источниках.

Кочевые империи и земледельческий мир

Для реализации своих замыслов кочевники использовали несколько пограничных стратегий, которые могли на протяжении истории одного общества сменять одна другую:

1) стратегия набегов и грабежей (сяньби, монголы XV-XVI вв. по отношению к Китаю, Крымское ханство по отношению к России и др.);

2) подчинение земледельческого общества и взимание с него дани (Скифия и сколоты, Хазария и славяне. Золотая Орда и Русь), а также контроль над трансконтинентальной торговлей шелком;

3) завоевание оседло-городского государства, размещение на его территории гарнизонов, седентеризация и обложение крестьян налогами в пользу новой элиты (тоба, кидани и чжурчжэни в Китае,монголы в Китае и Иране);

4) политика чередования набегов и вымогания дани в отношении более крупного общества (хунну, тюрки, уйгуры и пр.).

Как правило, на протяжении длительного периода кочевники могли использовать несколько разных стратегий. Так, во взаимоотношениях между Хуннской державой и династией Хань можно выделить четыре этапа: на первом этапе (200-133 гг. до н. э.) хуннский шаньюй после опустошительного набега, как правило, направлял послов в Китай с предложением заключения мирного договора. После получения даров набеги на какое-то время прекращались. Через определенный промежуток времени, когда награбленная простыми номадами добыча заканчивалась или приходила в негодность, скотоводы снова начинали требовать от вождей и шаньюя удовлетворения своих интересов. Поскольку китайцы упорно не шли на открытие рынков на границе, шаньюй был вынужден “выпускать пар” и отдавать приказ к возобновлению набегов. Второй этап (129-58 гг. до н.э.) – это главным образом время активных войн ханьцев с кочевниками. На третьем этапе (56-9 гг. н.э.) Часть хунну под предводительством шаньюя Хуханье приняла официальный вассалитет от Хань. За это император обеспечивал свое небесное покровительство шаньюю и дарил ему как вассалу ответные подарки. Понятно, что “дань” вассала имела только идеологическое значение. Однако ответные “благотворительные” дары были даже намного больше, чем ранее. Кроме того, по мере необходимости шаньюй получал от Китая земледельческие продукты для поддержки своих подданных. Четвертый, последний этап (9-48 гг.) отношений между Хань и имперской конфедерацией хунну по содержанию схож с первым этапом. Отличие заключается в большей агрессивности номадов, что, возможно, было опосредовано кризисом Китая, ослаблением Охраны границ, невозможностью посылатькак прежде богатые подарки в Халху (Крадин 1996:49-68).

Особый интерес вызывает стратегия вымогательства на расстоянии. Существует соблазн называть ее данью. Однако дистанционная эксплуатация и данничество – это разные явления. Данничество предполагает политическую зависимость данников от взимателей дани (Першиц 1976:290-293). Китай никогда не был завоеван хуннами и политически от них не зависел. Китайцев было в несколько десятков раз больше, чем номадов. Они обладали более мощной экономической базой. В то же время “дистанционную эксплуатацию” нельзя отождествлять с “контрибуцией”, поскольку последняя имеет разовый характер, в отличие от циклически повторяющейся пограничной политики кочевников.

Источники позволяют подробно рассматривать “дистанционную эксплуатацию” кочевников начиная с хуннского времени. Однако это не означает, что она не использовалась ранее и была забыта впоследствии. Например, Страбон (IX, 8,3) описывает чрезвычайно похожую ситуацию применительно к кочевникам “скифо-сакского” мира (правда, видимо, не поняв до конца суть дела):
“Эти племена [которые подвергались набегам] согласились платить апарнам дань; дань состояла в дозволении им в определенное время совершать набеги на страну и уносить добычу. Но когда они дерзко нарушали договор, начиналась война, затем опять примирение, а потом снова военные действия. Таков образ жизни и прочих кочевников; они постоянно нападают на своих соседей и затем примиряются с ними”.

Придя в Европу, гунны практически воспроизвели старый хуннский механизм внешнеполитического преуспевания. Сначала совершался набег, после чего поступало предложение о заключении мирного договора, который предполагал богатые “подарки” номадам. Только Византия платила Аттиле до 700 фунтов золота в год. Но это было, вероятно, для Константинополя выгоднее, чем содержать большие гарнизоны на границе (Прокоп. Кес. Война с персами. КнЛ.ХП.б. XV.21-24. Кн.2.Х.23. Война с вандалами. KH.I.IV.29. Тайн. ист. VHI.5-6.XI.5-10; Maenchen-Helfen 1973:190-199,270-274). Гунны Прикаспия практиковали ту же дистанционную модель в отношении соседей. Набеги, вымогание субсидий, раздача добычи воинам – вот ее основные составляющие (Гмыря 1995: 129-130).

Более поздние кочевые империи практиковали такой же набор стратегий эксплуатации оседлых аграрных обществ. В калейдоскопе набегов и войн, перечислений бесконечных посольств можно отыскать привычные механизмы международной политики номадов. Тюрки практиковали такую же дистанционную модель эксплуатации, что и хунну. Набеги они чередовали с мирными посольствами (см., например: Бичурин 1950:268-269; Liu Mau-tsai 1958: 160,214-215,252 и др.). Уйгурский вариант поведения выглядит, например, несколько иначе. Но и он вписывается в генеральную модель. Доходы уйгуров складывались из следующих частей:

1. Согласно “Договорам” с Китаем они получали ежегодные богатые “подарки”; помимо этого, богатые дары выпрашивались по каждому удобному поводу (поминки, коронация и т.д.).

2. Китайцы также были вынуждены нести обременительные расходы по приему многочисленных уйгурских посольств. Однако китайцев больше раздражали не затраты продуктов и денег, а то, что номады ведут себя не как гости, а как завоеватели. Уйгуры устраивали пьяные драки и погромы в городах, хулиганили по дороге домой и воровали китайских женщин (Бичурин 1950: 327). Подобно уйгурам вели себя монголы в минское время (Покотилов 1893: 64-65,88,99,100,138).

3. Уйгуры также активно предлагали свои услуги китайским императорам для подавления сепаратистов внутри Китайского государства. Их помощь была очень специфической. Участвуя в военных компаниях на территории Китая в 750-770 гг., они нередко забывали о своих союзнических обязательствах и просто грабили мирное население, угоняли его в плен.

4. В течение почти всего времени существования Уйгурского каганата номады обменивали свой скот на китайские сельскохозяйственные и ремесленные товары. Уйгуры хитрили и поставляли старых и слабых лошадей, но цену запрашивали за них очень высокую (Бичурин 1950:323). От такой торговли китайцы терпели убытки, а прибыль получали одни номады. Фактически эта торговля, как и подарки, являлась платой номадам за мир на границе.

Таким образом, уйгуры почти не совершали набегов на Китай. Им достаточно было лишь продемонстрировать силу своего оружия. Только в 778 г. китайский император возмутился, так как лошади были особенно никудышными. От купил всего 6 тысяч из 10. Уйгуры сразу совершили разрушительный набег на приграничные провинции Китая, а потом стали ожидать императорского посольства. Посольство приехало очень скоро, и снова заработала привычная машина выкачивания ресурсов из аграрного китайского общества. Так продолжалось до полного уничтожения столицы уйгуров Карабалгасуна кыргызами. После этого остатки уйгурских племен осели около Великой стены и без перерыва грабили приграничные китайские территории. Когда терпение китайцев истощилось, были посланы войска для их уничтожения.

Думается, при внимательном чтении источников в той или иной степени аналогичные механизмы политического поведения можно обнаружить и в более позднее время в отношениях между древнерусскими княжествами и половцами; Московской Русью, Золотой Ордой и татарскими ханствами более позднего времени и др. Так, вся история внешнеполитических отношений между Москвой и Крымским ханством, по сути, есть история постоянного рэкетирования своих соседей, вымогания у Москвы и Литвы богатых поминков (т.е. “подарков”) и иных льгот. Татары постоянно играли на “повышение курса”, мотивируя это тем, что противоположная сторона дает больше. Свои неуемные аппетиты ханы оправдывали тем, что если они не будут выпрашивать поминки и раздавать их своим мурзам, те будут им “сильно докучать”.

“Крымский юрт стал, таким образом, гнездом хищников, которых нельзя было сдерживать никакими дипломатическими средствами. На упрек хану в нападении у него всегда был готовый ответ, что оно сделано без его разрешения, что ему людей своих не унять, что Москва сама виновата – не дает достаточно поминков князьям, мурзам и уланам” (Любавский 1996: 286-294).

Таким образом, вопреки широко распространенному среди исследователей мнению, кочевники Евразии вовсе не стремились к непосредственному завоеванию земледельческих территорий. Им это было совсем не нужно. Чтобы управлять аграрным обществом, кочевникам пришлось бы “слезть с коней”. А так они вполне удовлетворялись доходами от неэквивалентной торговли с земледельцами и многочисленными “подарками” от правителей земледельческих государств. Вся внешнеэксплуататорская политика номадов была направлена на то, чтобы эксплуатировать соседей земледельцев исключительно на расстоянии. И только в периоды кризисов и распада оседлых обществ экономический вакуум затягивал скотоводов вовнутрь аграрного общества.

Такая динамичная “биполярная” структура политических связей между земледельческими цивилизациями и окружавшими их кочевниками (варвары и Рим, скифы и государства Причерноморья, номады Центральной Азии и Китай и т.д.) циклически повторялась в истории доиндустриального мира много раз (подробнее см.: Barfield 1992). В целом представляется весьма продуктивным рассматривать данные отношения в рамках миросистемного подхода Э.Валлерстайна как “центр” и “полупериферию”. Проиллюстрируем это на примере отношений между народами Китая, Центральной Азии и Дальнего Востока. Хуннская держава (209 г. до н.э. – 48 г. н.э.) и династия Хань были здесь первыми биполярными элементами региональной системы. После хунну место степного лидера заняли сяньби (примерно 155-180 гг.), которые совершали грабительские набеги на Северный Китай несколько столетий. Но сяньбийцы не додумались до изощренного вымогательства и просто опустошали приграничные округа Китая. Поэтому конфедерация сяньби ненадолго пережила своего основателя Таньшихуая. Примерно в то же время в Хань произошло крупное восстание, которое явилось началом конца династии.

В следующие полтора столетия после гибели Ханьской империи народы Маньчжурии создали на границе с Китаем свои государства. Наиболее удачливым из них (мужунам, тоба) удалось подчинить земледельческие территории в Северном Китае. И только после этого кочевники в монгольских степях смогли воссоздать централизованное объединение – Жужаньский каганат (нач. V в. – 555 г.). Однако жужаням не удалось достичь полного контроля над степью, поскольку бывшие скотоводы тобасцы держали огромные гарнизоны на северной границе и в отличие от оседлых китайцев совершали успешные карательные рейды в жужаньские тылы.

После разгрома жужаней тюрками и с образованием на юге династий Суй, а затем Тан восстановилась биполярная структура во Внутренней Азии. Начался новый цикл истории региона. Тюрки (552-630 и 683-734 гг.), а потом и уйгуры (745-840 гг.) продолжили хуннскую политику вымогательства на расстоянии. Они вынуждали Китай посылать богатые подарки, открывать на границах рынки и т.д. Важное место в экономике кочевников играл контроль над трансконтинентальной торговлей шелком. Первый каганат тюрков стал первой настоящей евразийской империей. Он связал торговыми путями Китай, Византию и исламский мир. Однако в отличие от Хуннской державы Тюркский и Уйгурский каганаты были менее централизованными политиями.

После того, как Уйгурский каганат был уничтожен кыргызами и чуть позже погибла империя Тан, народы Маньчжурии вновь получили шанс стать политическими лидерами в регионе. Это удалось киданям, которые образовали империю Ляо (907-1125 гг.), подчинив несколько небольших государств, образовавшихся на обломках Танской империи: Завоевав земледельцев, они создали двойную систему управления как китайцами, так и скотоводами. Полностью повторили киданьский пример чжурчжэни, которые, свергнув Ляо в начале XII в. и завоевав Северный Китай, образовали империю Цзинь (1115-1234 гг.). Находясь в зените могущества, “маньчжурские” династии вели активную политику разъединения кочевников, руководствуясь старым добрым правилом международной политики: “разделяй и властвуй”.

Создание империи Чингисхана и монгольскиезавоевания в XIII веке совпали с новым периодом влажности в степях Внутренней Азии и Восточной Европы (Иванов, Васильев 1995: 205, табл. 25), а также с демографическим и экономическим подъемом во всех частях Старого Света. Монголы замкнули цепь международной торговли по сухопутным и морским путям в единый комплекс. Впервые все крупные региональные ядра (Европа, исламский мир, Индия, Китай, Золотая Орда) оказались объединенными в первую мир-систему (Abu-Lughod 1989). В степи, подобно фантастическим миражам, возникли гигантские города – центры политической власти, транзитной торговли, многонациональной культуры и Идеологии (Каракорум, Сарай-Бату, Сарай-Берке). С этого времени границы Ойкумены значительно раздвинулись, политические и экономические изменения в одних частях света стали играть гораздо большую роль в истории других регионов мира.

Первая “мир-система” оказалась недолговечной. Чума, изгнание монголов из Китая, упадок Золотой Орды явились наиболее важными звеньями в цепи событий, приведших к ее гибели. Демографы фиксируют в период с 1350 по 1450 г. синхронный кризис во всех ее основных субцентрах (Biraben 1979). В начале XV века первая мир-система распалась. Даже отчаянные попытки Тамерланавосстановить сухопутную трансконтинентальную торговлю закончились, в конечном счете, неудачей. Мины вернулись к традиционной политике автаркизма и противостояния с кочевниками, что вызвало регенерацию старой политики дистанционной эксплуатации монголами Китая (Покотилов 1899). Лишь новое вторжение из Маньчжурии, после которого на территории Китая образовалась очередная иноземная завоевательная династия Цинь (1644-1911 гг.), разрушило биполярную картину мира.

Суперсложное вождество

Могли ли кочевники создавать собственную государственность? Как в антропологических теориях политической эволюции следует классифицировать кочевые империи? Могут ли они считаться государствами или это были предгосударственные политии? Эти вопросы до сих пор обсуждаются исследователями разных стран и особенно марксистскими антропологами (подробнее о данной дискуссии см.: Федоров-Давыдов 1973; Хазанов 1975; Марков 1976; 1998; Першиц 1976; Коган 1981;Халиль Исмаил 1983; Khazanov 1984; Попов 1986; Gellner 1988; Bonte 1990; Крадин 1992; Масанов1995; Васютин 1998 и др.).

В настоящее время существуют две наиболее популярные группы теорий, объясняющих процесс происхождения и сущность раннего государства. Конфликтные, или контрольные теории показывают происхождение государственности и ее внутреннюю природу с позиции отношений эксплуатации, классовой борьбы, войны и межэтнического доминирования. Интегротивные, или управленческие (функциональные) теории ориентированы главным образом на то, чтобы объяснять феномен государства как более высокую стадию экономической и общественной интеграции (Fried 1967; Service 1975; Claessen and Skalnik 1978; 1981; Cohen and Service 1978; Haas 1982; Gailey and Patterson 1988;Павленко 1989 и др.).

Однако ни с той, ни с другой точки зрения нельзя считать, что государственность была для кочевников внутренне необходимой. Все основные экономические процессы в скотоводческом обществе осуществлялись в рамках отдельных домохозяйств. По этой причине необходимости в специализированном “бюрократическом” аппарате, занимающемся управленческо-редистрибутивной деятельностью, не было. В то же время все социальные противоречия между номадами разрешались в рамках традиционных институтов поддержания внутренней политической стабильности. Сильное давление на кочевников могло привести к откочевке или применению ответного насилия, поскольку каждый свободный номад являлся одновременно и воином (Lattimore 1940; Bacon 1958; Марков 1976; Irons 1979; Khazanov 1984; Fletcher 1986; Barfield 1992; Крадин 1992; Масанов 1995 и др.).

Необходимость в объединении и создании централизованной иерархии у кочевников возникает только в случае войн за источники существования, для организации грабежей соседей-земледельцев или экспансии на их территорию, при установлении контроля над торговыми путями. В данной ситуации формирование сложной политической организации кочевников в форме “кочевых империй” есть одновременно и продукт интеграции, и следствие конфликта (между номадами и земледельцами). Кочевники-скотоводы выступали в данной ситуации как “класс-этнос” и специфическая “ксенократическая” (от греч. “ксено” – наружу и “кратос” – власть) политическая система. Образно можно сказать, что они представляли собой нечто вроде “надстройки” над оседло-земледельческим “базисом” (Крадин 1992; 1995а и др.). С этой точки зрения создание “кочевых империй” – частный случай популярной в свое время “завоевательной” теории политогенеза (Л. Гумплович, Ф. Оппенгаймер), согласно которой война и завоевание являются предпосылками для последующего закрепления неравенства и стратификации.

Тем не менее ни с точки зрения конфликтного, ни с точки зрения интегративного подходов большинство кочевых империй не может быть однозначно интерпретировано ни как вождество, ни как государство. Подобие степных империй государству ярко проявляется только в отношениях с внешним миром (военно-иерархическая структура номадного общества для изъятия престижных продуктов и товаров у соседей, а также для сдерживания внешнего давления; международный суверенитет, специфический церемониал во внешнеполитических отношениях).

В то же самое время во внутренних отношениях “государствоподобные” империи номадов (за исключением некоторых вполне объяснимых случаев) основаны на ненасильственных (коисенсуальных и дарообменных) связях, они существовали за счет внешних источников без установления налогообложения скотоводов. Наконец, в кочевых империях отсутствовал главный признак государственности. Согласно многим современным теориям политогенеза, главным отличием догосударственных структур от государственности является то, что правитель вождества обладает лишь консенсуальной властью, т.е. по сути, авторитетом, тогда как в государстве правительство может осуществлять санкции с помощью легитимизированного насилия (Service 1975: 16, 296-307; Claessen and Skalnik 1978:21-22, 630, 639-640 и др.). Характер власти правителей степных империй более консенсуальный, лишенный монополии на легитимный аппарат принуждения. Шаньюй, хан или каган является, главным образом редистрибутором, его мощь держится на личных способностях и умении получать извне общества престижные товары и перераспределять их между подданными.

Для обществ, более многочисленных и структурно развитых, чем сложные вождества, но в то же самое время не являющихся государствами (даже “зачаточными” ранними государствами), был предложен термин “суперсложное вождество” (Крадин 1992:152). Этот термин был принят коллегами-кочевниковедами (Трепавяов 1995: 150; Скрыннйкова 1997:49), хотя первоначально четких логических критериев, отделяющих суперсложное вождество от сложного вождества и от раннего государства, предложено не было.

Принципиальное структурное различие между сложным и суперсложным вождествами было зафиксировано Р. Карнейро в специальной статье ([Cameiro 1992]; см. также его главу в данной монографии). Карнейро, правда, предпочитает называть их соответственно “компаундным” и “консолидированным” вождествами. По его мнению, отличие простых вождеств от компаундных чисто количественного характера. Компаундные вождества состоят из нескольких простых, над субвождями дистриктов (т.е. простых вождеств) находится верховный вождь, правитель всей политии. Однако Р.Карнейро заметил, что компаундные вождества при объединении в более крупные политии редко оказываются способными преодолеть сепаратизм субвождей, и такие структуры быстро распадаются. Механизм борьбы со структурным расколом был прослежен им на примере одного из крупных индейских вождеств, существовавших в XVII”. на территории нынешнего американского штата Вирджиния. Верховный вождь этой политии (паухэ-тан), чтобы справиться с центробежными устремлениями вождей ее сегментов, стал замещать их своими сторонниками, обычно близкими родственниками. Это придало важный структурный импульс последующей политической интеграции.

Схожие структурные принципы выявлены Т. Барфилдом в истории хунну (Barfield 1981:49; 1992: 38-39). Хуннская держава состояла из мультиэтничного конгломерата вождеств и племен, включенных в состав “имперской конфедерации”. Племенные вожди и старейшины были инкорпорированы в общеимперскую десятичную иерархию. Но их власть в известной степени была автономной От политики центра, основывалась на поддержке со стороны соплеменников. В отношениях с племенами, входившими в имперскую конфедерацию, хуннский шаньюй опирался на поддержку своих ближайших родственников и соратников, носивших титулы “десятитысячников”. Они возглавляли особые надплеменные подразделения, объединявшие подчиненные или союзнические племена в “тьмы” численностью примерно по 5-10 тыс. воинов. Эти лица должны были являться опорой центральной власти на местах.

Точно так же образовывались другие кочевые империи Евразии. Система улусов, которую часто называют кельтским термином тонис-три (Fletcher 1986), существовала во всех мультиполитиях кочевников евразийских степей: у усуней (Бичурин 19506: 191), у европейских гуннов (Хазанов 1975: 190, 197), в Тюркском (Бичурин 1950а: 270) и Уйгурском (Barfield 1992: 155) каганатах, в Монгольской империи (Владимирцов 1934: 98-110).

Кроме этого, во многих кочевых империях существовали специальные функционеры более низкого ранга, занимавшиеся поддержкой центральной власти в племенах. В империи Хунну такие лица назывались гудухоу (Pritsak 1954: 196-199; Крадин 1996: 77,114-117). В Тюркском каганате имелись функционеры, посылаемые для контроля над племенными вождями (Бичурин 1950а: 283). Тюрки также посылали своих наместников тутуков для контроля над зависимыми народами (Бичурин 19506:77;Таскин 1984:136,156). Чингис-хан после реформ 1206 г. приставил к своим родственникам для контроля специальных нойонов (Козин 1990: §243).

Кочевая империя как суперсложное вождество – это уже реальная модель, прообраз раннего государства. Если численность населения в сложных вождествах – порядка десятков тысяч человек (см., например: Johnson, Earle 1987:314), и они, как правило, этнически гомогенны, то численность полиэтничного населения суперсложного вождества составляет многие сотни тысяч человек и даже больше (кочевые империи Внутренней Азии состояли из 1-1,5 млн. пасторальных номадов), их территория (кочевникам нужно много земли для пастбищ!) была в несколько порядков раз больше площади, необходимой для простых и сложных вождеств.

С точки зрения соседних земледельческих цивилизаций (развитых доиндустриальных государств) такие кочевые общества воспринимались как самостоятельные субъекты международных политических отношений, нередко рассматриваемые как равные по статусу политии (китайцы называли их г6). Данные вождества имели сложную систему титулатуры вождей и функционеров, вели дипломатическую переписку с соседними странами, заключали династические браки с членами элиты земледельческих государств, соседних кочевых империй и “квазиимперских” политии номадов.

Для них характерны зачатки урбанистического строительства (уже хунну стали воздвигать городища, а “ставки” империй уйгуров и монголов представляли собой настоящие города), возведение пышных усыпальниц и заупокойных храмов представителям степной элиты (Пазырыкские курганы на Алтае, скифские курганы в Причерноморье, хун- некие захоронения в Ноин-Уле, курганы сакского времени в Казахстане, изваяния, поставленные тюркским и уйгурским каганам в Монголии и пр.). В части суперсложных вождеств кочевников элита пыталась вводить зачатки делопроизводства (хунну), в других – существовала записанная в рунах эпическая история собственного народа (тюрки), а некоторые из типичных кочевых империй (в первую очередь. Монгольскую державу первых десятилетий XIII в.) есть прямой соблазн назвать государством. Об этом, в частности, свидетельствуют упоминание в “Тайной истории монголов” системы законов (Яса), судебных органов власти, письменного делопроизводства и законотворчества (так называемая “Синяя тетрадь” – КокоДефтер-Бтик), попытки введения налогообложения при Угэдэе (Крадин 19956). Впрочем, правильность прежних переводов “Тайной истории” в последнее время ставится под сомнение (Скрынникова 1997). Но это уже тема для отдельного исследования.

Упадок и гибель кочевых империй

Исследователями неоднократно выделялось много причин, которые приводили к кризису и распаду империй номадов. Среди них: 1) природные явления (усыхание степи, кратковременные климатические стрессы и эпидемии); 2) внешнеполитические факторы (нашествия врагов, затяжные войны, прекращение внешних поступлений, кризисы соседних земледельческих цивилизаций); 3) внутренние причины (демографический взрыв, потеря внутреннего единства и сепаратизм, гигантские размеры и слабость административной инфраструктуры, классовая борьба, усобицы ханов и гражданская война, бездарные политические правители) (см., например: Плетнева 1982: 127-144).

Современные данные не подтверждают значения некоторых из этих факторов. Какуже отмечалось выше, палеогеографические данные последнего десятилетия свидетельствуют об отсутствии прямой связи глобальных циклов усыхания/увлажнения степи с периодами гибели/подъема степных империй. Оказался ошибочным тезис о “классовой борьбе” у кочевников, поскольку таковой у номадов не наблюдалось (Толыбеков 1971; Марков 1976; 1998; Khazanov 1984/1994; Крадин 1992 и др.). Однако большинство вышеперечисленных причин оказало реальное воздействие на судьбы тех или иных степных держав. Правда, сравнительно-исторический анализ показывает, что нередко влияние на гибель кочевых империй оказывало не одно, а сразу несколько обстоятельств. Беда, как правило, не приходит одна. Внутренние усобицы могли сопровождаться как локальными экологическими катастрофами (хунну, уйгуры), так и нашествиями врагов (жужани, уйгуры).

В то же время имелись причины, Которые потенциально способствовали структурной неустойчивости кочевых империй: 1) внешние источники поступления прибавочного продукта, которые объединяли экономически независимые племена в единую имперскую конфедерацию; 2) мобильность и вооруженность кочевников, вынуждавшие верховную власть империй балансировать в поисках консенсуса между различными политическими группами; 3) специфическая “удельно-лестничная” система наследования власти, согласно которой каждый из представителей правящего линиджа, рожденный одной из главных жен хана, имел право в соответствии с очередью по возрасту на повышение административного статуса, в том числе и на занятие престола; 4) полигамия в среде высшей элиты кочевников (у Чингис-хана, например, было около 500 жен и наложниц и множество сыновей от них; у Джучи 114 сыновей, у Хубилая около 50 сыновей и т.д.; один из чингизидов за то, что имел более 100 сыновей, получил шутливое прозвище “сотник”). Даже если теоретически допустить, что “среднестатистический” хан имел, допустим, пять сыновей от главных жен, то при таких же темпах рождаемости у него должно было быть не менее 25 внуков и 125 правнуков. В такой прогрессии уже через 60-70 лет конкуренция за наследство, как правило, должна была привести к кровавым усобицам и в итоге – к гражданской войне с резней большей части конкурентов или распаду улуса.

Проиллюстрируем данный тезис на примере истории кочевой империи Хунну. Как оказалось, перепроизводство элиты в хуннском обществе тесно связано с периодами введения новых пышных титулов, дававшихся тем “королевским” родственникам, которые были лишены возможности занимать те или иные традиционные должности в военно-административной иерархии степной державы. Выделяются несколько периодов наиболее активного введения новых титулов (Крадин 1996:125-132).

Первый приходится примерно на 100-50 гг. до н.э. В этот промежуток времени возник переизбыток представителей хуннской элиты. Так как все члены знатных кланов не могли быть обеспечены соответствующим их происхождению местом в общественной иерархии, между ними неизбежно возникала острая конкуренция за обладание тем или иным высоким статусом и соответствующими ему материальными благами. Это привело, в конечном счете, к временному распаду Хуннской державы на несколько враждующих между собой объединений и к гражданской войне 58-36 гг. до н.э.

Второй период массового введения новых титулов и должностей начинается с последней трети I в. до н.э. Новый рост представителей высшей элиты кочевников вызвал ужесточение конкуренции за ограниченные ресурсы и привел к распаду Хуннской степной империи в 48 г. до н.э. на Северную и Южную конфедерации. Третье и последнее масштабное появление новых титулов относится уже к постимперскому времени. Оно связано с новым переделом власти в хуннских объединениях.

Подобную закономерность можно проследить и в других кочевых империях. Судьба степной державы часто зависела от того, насколько ее правитель был способен решить все перечисленные выше проблемы, направить энергию своих многочисленных родственников и соратников вовне собственного социума. Если это не удавалось, империя номадов редко переживала три-четыре поколения и оставалась обреченной на забвение, как писал Ибн-Хальдун, “подобно огню в светильнике, когда кончается масло и гаснет светильник”.

Н. Н. Крадин
ЛИТЕРАТУРА

Бичурин НЛ. 1950 [185l]. Собрание сведения о народах, обитавших в Средней Азии в древние времена. М.-Л.: Изд-во АН CCCP.J. 1-11.
Васютин СА. 1998. Социальная организация кочевников Евразии в отечественной археологии: Автореф. дис. …канд. ист. наук. Барнаул.
Владимирцов Б.Я. 1934. Общественный строй монголов. Монгольский кочевой феодализм. Л.: Изд-во АН СССР.
ГмыряЛ.Б. 1995. Страна гуннов у Каспийских ворот. Махачкала: Дагестанское кн. изд-во.
ГоадевП.Б. 1993. Государство и государственность у хазар: власть хазарских каганов // Феномен восточного деспотизма! структура управления и власти. Отв. ред. Н.А,Иванов. М.: 211-233.
Грумм-Гржимайло Г.Е. 1926. Западная Монголия и Урянхайский край. Т. 2. Исторический очерк этих стран в связи с историей Средней Азии. Л.
Гумилев Л.Н. 1989. Этногенез и биосфера земя&. Л.: Изд-во ЛГУ.
Гумилев Л.Н. 1993. Ритмы Евразии: эпохи и цивилизации. М.: Экопрос.
Динесман Л.Г., Киселева Н.К., Князев А.В. 198?. История степных экосистем Монгольской Народной Республки. М.: Наука.
Иванов И.В., Васильев И.Б. 1995. Человек, природой почвы Рын-песков Волго-Уральского междуречья в голоцене. М.: Интеллект.
Коган Л.С. 1981. Проблемы социально-экономического строя кочевых обществ в историко-экономической литературе (на примере дореволюционного Казахстана): Автореф. дисс. …канд. экон. наук. М.
Краднн Н.Н. 1992. Кочевые общества. Владивосток: Дальнаука.
КрадинН.Н. 1995а. Кочевничество в цивилизационном и формационном развитии. Цивилизации. Вып. 3. М.: 164-П9.
Краднн Н.Н. 19956. Трансформация политической системы от вождества к государству: монгольский пример, 1180(?)-1206 // Альтернативные пути к ранней государственности Отв. ред. Н.Н.Крадин и В.А.Лыиша. Владивосток: 188-198.
Крадин Н.Н. 1996. Империя Хунну. Владивосток: Дальнаука.
Кычанов Е.И. 1997. Кочевые государства от гуннов до маньчжуров. М.: Вост. лит-ра.
Любавский М.К. 1996. Обзор истории русской колонизации с древнейших времен и до XX века. М.: Изд-во МГУ.
Марков Г.Е. 1976. Кочевники Азии. Структура хозяйства и общественной организации. М.: Изд-во МГУ.
Марков Г.Е. 1998. Из истории изучения номадизма в отечественной литературе: вопросы теории. Достеок. № 6: 110-123.
Масанов Н.Э. 1995. Кочевая цивилизация казахов (основы жизнедеятельности номадного общества). Алматы: Социнвест; М.: Горизонт.
Павленко Ю.В. 1989. Раннеклассовые общества (генезис и пути развития). Киев: Наукова думка.
Перший А.И. 1976. Некоторые особенности классообразовання и раннеклассовых отношений у кочевников-скотоводов // Становление классов и государства Отв. ред. А.И. Першиц. М.: 280-313.
Плано Карпини Дж. 1957. История Монгалов // Путешествия в восточные страны Плано Карпини и Рубрука Отв. ред. Н.П. Шастина М.: 23-83.
Плетнева С.А. 1982. Кочевники средневековья. М.: Наука.
Покотилов Д.И. 1893. История Восточных монголов в период династии Мин. 1368-1634 (по китайским источникам). СПб.
Попов А.В. 1986. Теория “кочевого феодализма” академика Б.Я. Владимирцова и современная дискуссия об общественном строе кочевников // Mongolica. Памяти академика Б.Я. Владимирцова lSS4-l93].M..t 183-193. Прокопий Кесарийский. 1993. Война с персами. Война с вандалами. Тайная история: М.: Наука.
Рашид ад-Дин. 1946. Сборник летописей. М;- Л.: Изд-во АН СССР. Т. III. Рашид ад-Дин. 1952аб. Сборник летописей. М.- Л.: Изд-во АН СССР. Т.I, кн. 1-2.
Рашид ад-Дин.1960. Сборник ***.Т.П;М.-Я.:Изд-во АН СССР.
Рубрук Г. 1957. Путешествие в восточные страны // Путешествия в восточные страны Плано Карпини и Рубрука /OrS.pw, НЯТ. Шастина. М;: 85-194.
Козин С.А. 1990 (перев.). Сокровенное сказание монголов.У’лан-Удэ: Бурятск. кн. изд-во.
Скрынникова Т.Д. 1997. Харизма и власть в эпоху Чингис-хана. М.: Вост. лит-ра.
Страбон 1994. География. М.: Ладомир.
Таскин B.C. 1984 (перев.). Материалы по истории древних кочевых народов группы дунху. Введ., перевод и коммент. В.С. Таскина. М.: Наука.
Толыбеков С.Е. 1971. Кочевое общество казахов в XVII – начале XX века. Политико-экономический анализ. Алма-Ата: Наука.
Трепавлов В.В. 1995. Ногайская альтернатива: от государства к вождеству и обратно // Альтернативные пути к ранней государственности. Отв. ред. Н.Н. Крадин и В.А. Лынша. Владивосток: 199-208.
Фурсов А.И. 1988. Нашествия кочевников и проблема отставания Востока // Взаимодействие и взаимовлияние цивилизаций на Востоке. М.: 182-185. Т. 1.
Фурсов А.И. 1995. Восток, Запад, капитализм // Капитализм на Востоке во второй половине XX века. Отв. ред. В.Г. РастянникоВ. М.: 16-133.
ХазановА.М. 1975. Социальная история скифов. Основные проблемы развития древних кочевников евразийских степей. М.: Наука.
Халиль Исмаил. 1983. Исследование хозяйства и общественных отношений кочевников Азии (включая Южную Сибирь) в советской литературе 50-80 гг.: Автореф. дне. …канд. ист. наук. М.
Ясперс К. 1991. Смысл и назначение истории. М.: Политиздат.
Abu-Lughod J. 1989. Before European hegemony: The World-System A. D. 1250-1350. N. Y.
Bacon E. 1958. Obok. A Study of Social Structure of Eurasia. N. Y.
Barfield T. 1981. The Hsiung-nu Imperial Confederacy: Organization and Foreign Policy // Journal of Asian Studies. Vol. 41. №1: 45-61.
Barfield T. 1992. The Perilous Frontier: Nomadic Empires and China, 221 ВС to AD 1757.Cambridge: Blackwell (First published in 1989).
Biraben J.-N. 1979. Essai sur 1′evolution du nombre des hommes // Population. Vol. 34. № 1: 13-24.
Bonte P. 1990. French Marxist Perspectives on Nomadic Societies // Nomads in a Changing World / Ed. by C-SaIzman and J.G.Galaty. Naples: 49-101.
Cameiro R. 1992. The Calusa and the Powhatan, Native Chiefdoms of North America // Review in Anthropology. Vol. 21: 27-38.
Cohen R., Service E. 1978 (eds.). The Origin of the State II Philadelphia: Institute for the Study of Human Issues.
Claessen HJ.M., Skalnik P. 1978 (eds.). The Early State. The Hague: Mouton.
Claessen HJ.M., Skalnik P. 1981 (eds.). The Study of the State. The Hague etc.: Brill. Eisenstadt S. 1963. The Political Systems and Empires. N.Y.
Fletcher J. 1986. The Mongols: ecological and social perspectives // Harvard Journal of Asiatic Studies.Vol.46.Sal:l\-50.
Fried M. 1967. The Evolution of Political Society: an essay in political anhtripology. N.Y.: Columbia University press.
Gailey C., Patterson T. 1988 (eds.). Power Relations and State Formation. Washington, D.C.
Gellner E. 1988. State and Society in Soviet Thought. Oxford: Oxford University Press. Grousset R. L’empire des steppes. Attila, Gengis-Khan, Tamerlah. Paris.
Haas J. 1982. The Evolution of the Prehistoric State. N.Y.: Columbia University Press.
Irons W. 1979. Political Stratification Among Pastoral Nomads // Pastoral Production and Soctt’o’. Cambridge: Cambridge University Press.
Johnson A.W., Earle T. 1987. The Evolution of Human Societies: From Foraging Groups to Agrarian State. Stanford (Cal.): Stanford University Press.
Khazanov A.M. 1981. The early state amongthe Eurasian nomads // The Study of the State Ed. by H-J.M.Claessen and P.Skalnik. The Hague etc.: 156-173.
Khazanov A.M. 1984. Nomads andthe Outside World. Cambridge: Cambridge University press.
Khazanov A.M. 1994. Nomads and the Outside World. 2°11 ed. Madison, WI: University of Wisconsin press.
Krader L. 1963. Social Organization of the Mongol-Turkic Pastoral Nomads. The Hague: Mouton.
Lattimore O. 1940. Inner Asian Frontiers of China. N. Y.-L.
Maenchen-Helfen O.1973. The World of the Hums. Los Angeles and London.
Pritsak O.1954. Die 24 Ta-ch’en: Studie zur Geschichte des Verwaltungsaufbaus der Hsiungnu Reiche // Oriens Extremus. Vol. 1: 178-202.
Service E. 1975. Origins of the State and Civilization. N.Y.: Norton. Thapar R. 1981. The State as Empire // The Study of the State I Ed. by HJ.M.Claessen and P.Skalnik. The Hague: 409-426.
Toynbee A. 1934. A Study of History. Vol.111. L.: Oxford University Press.

 

Читать далее...

Назарбаев: Евразийский Союз: от идеи к истории будущего

Всего несколько недель отделяют нас от двух знаменательных событий, которые символично соседствуют в политическом календаре.

Во-первых, это 20-летний юбилей подписания Алматинской декларации СНГ. Она провозгласила возникновение на руинах СССР совершенно уникального в истории Евразии и всего мира межгосударственного объединения — Содружества Независимых Государств.

Во-вторых, это начало реализации с 1 января 2012 года нового проекта — Единого экономического пространства.

В них органично переплетены многолетний опыт кристаллизации национальных интересов новых независимых государств, поиска оптимальной модели евразийской интеграции и новые надежды миллионов простых людей.

Остановленный хаос дезинтеграции

21 декабря 1991 года в Алматы на саммите глав постсоветских государств, созванном по моей настойчивой инициативе, был остановлен опасный процесс хаотичного распада исчезающей супердержавы.

Как непосредственный участник тех событий, я по сей день храню в памяти их непередаваемый драматизм.

Казалось, что даже время изогнулось под тяжестью проблем и противоречий, сопутствующих тем историческим дням.

Чувства радости за обретение Казахстаном и другими республиками бывшего Союза долгожданной независимости тесно сплетались с осознанием величайшей сложности исторического вызова, выпавшего на долю наших народов.

В тот период политический кризис добивал экономику. На глазах разрывался прежде единый хозяйственный механизм. Валились набок не просто отдельные предприятия, а целые отрасли. Многие люди остались без работы и средств к существованию. Города зияли черными проемами окон квартир, оставшихся без электричества, не было элементарного тепла. Такая картина была характерна практически для всех регионов бывшего Союза.

Распространялись межнациональные конфликты, начавшиеся в последние годы существования СССР.

Сегодня можно открыто сказать о том, сколь велика и реальна была для всех постсоветских стран опасность разлома по этническим и религиозным основаниям. В этом отношении более чем показателен реальный пример параллельно шедшего распада югославской федерации.

Я, как и большинство моих коллег — лидеров новых независимых государств, осознавал пагубность такого пути, несущего нашим странам лишь братоубийственные раздоры, бездонную пропасть нищеты и высокую вероятность оказаться на обочине истории, заняв лишь нишу сырьевого придатка мировой экономики.

Создание СНГ подвело черту под коротким, но сложным историческим периодом распада супердержавы и одновременно стало точкой начала нового интеграционного процесса на постсоветском пространстве.

И я горжусь, что 20 лет назад единственно правильное в тот период решение о создании СНГ в нынешнем, существующем до сих пор формате было принято на благодатной земле Казахстана.

Принято по казахстанской инициативе, при моем самом активном личном участии и благодаря проявленной политической мудрости всех участников той памятной исторической встречи в Алматы.

Историческая роль Содружества

За 20 лет в адрес СНГ было высказано немало острой критики. Я тоже всегда был среди тех, кто ожидал большего от развития Содружества, особенно в вопросах экономической интеграции.

Потому что знал о реальных возможностях региональной интеграции для укрепления независимости страны, преодоления кризиса, подъема экономики, повышения уровня жизни людей. Потому что знал о тех высоких ожиданиях, которые связывали с Содружеством миллионы простых людей, живущих в Караганде или Новосибирске, Днепропетровске или Гродно, Нукусе или Хороге, Нахчыване или Мары, Оше или Бендерах, Батуми или Гюмри.

Такую возможность мне давала уникальная многонациональность народа Казахстана.

В ходе сессий Ассамблеи народа Казахстана, встреч с казахстанцами, из многочисленных писем от простых граждан всех стран Содружества мне передавались сильные импульсы о стремлении простых людей к сохранению тесной и прочной взаимосвязи наших государств, особенно экономик.

В 20-летней истории СНГ были моменты, когда мы вплотную подходили к решениям, которые могли стать судьбоносными для всех стран-участниц.

В сентябре 1993 года был подписан Договор о создании экономического союза. Он предполагал последовательно пройти через этапы создания зоны свободной торговли, таможенного, платежного и валютного союза и сформировать общий рынок товаров, услуг и капиталов. Но в то время центробежные тенденции оказались сильнее. Подписанное всеми лидерами государств СНГ соглашение о зоне свободной торговли ратифицировали только 6 государств, но в их числе не было ни России, ни Украины, ни Беларуси.

В 1998 году я направил всем моим коллегам по Совету глав государств СНГ свой проект полномасштабного Договора о едином экономическом пространстве. Но он так и не был рассмотрен на высоком уровне.

По объективным и субъективным причинам СНГ не стало решающей структурой интеграции постсоветского пространства. И все же мир еще не знал такой организации, которая бы при отсутствии жестких наднациональных структур обеспечивала сближение позиций и принятие совместных решений по многим острым вопросам межгосударственных отношений.

Особо хочу отметить регулярные встречи глав государств, что способствовало мирному ходу размежевания государств и укрепления их независимости.

В этом смысле Содружество стало площадкой сотрудничества и взаимодействия. В его рамках регулярно проходят саммиты глав государств и правительств, действует 39 отраслевых межгосударственных органов. Показательно, что в работе некоторых из них активно участвуют Латвия, Литва, Эстония и Монголия.

Межпарламентская Ассамблея СНГ выработала более 300 модельных законов, которые активно используются в законотворчестве на национальном уровне.

Договор о коллективной безопасности — стержень военной безопасности всего СНГ даже при том, что не все государства в нем участвуют.

Энергетика, транспорт, культурно-гуманитарная сфера, взаимодействие в сфере борьбы с трансграничной преступностью, экстремизмом и терроризмом — все это перспективные направления многостороннего взаимодействия в СНГ.

Самый важный итог двух десятилетий — в рамках Содружества шлифовался наш общий опыт, что позволило со временем перейти к более результативным формам разноформатной и разноскоростной региональной интеграции.

Евразийская инициатива

Сегодня уже привычно называть процесс сближения государств, образовавшихся после распада СССР, евразийской интеграцией.

Это понятие широко используется аналитиками и экспертами, и, что важно, оно стало органичной частью лексикона политических элит и в ближнем, и дальнем зарубежье.

Сейчас уже не вызывает отторжения и никого не удивляет идея формирования Евразийского союза. Более того, о ней говорят на самом высоком уровне как о ближайшей цели и конкретном интеграционном проекте.

А ведь всего семнадцать лет назад было совсем иначе.

В марте 1994 года я впервые предложил создать на пространстве СНГ качественно новое интеграционное объединение — Евразийский Союз Государств.

Эта идея была не случайно обнародована мной в академической аудитории Московского государственного университета имени М.В. Ломоносова. Я напрямую обратился к интеллектуальной элите всего Содружества с твердой решимостью вывести из ступора процесс многосторонней интеграции, в котором он оказался уже через два года после создания СНГ.

Я откровенно сказал, что СНГ не отвечает объективным требованиям времени и не обеспечивает инте­грацию стран-участников, в которой так остро нуждаются наши народы. Поэтому назрела необходимость создания нового межгосударственного объединения, которое бы действовало на более четких принципах.

Мне всегда импонировали взгляды выдающегося российского мыслителя Льва Гумилева, который пошел дальше всех последователей «школы евразийства», возникшей в среде русских эмигрантов первой половины ХХ века. Он концептуально обосновал единство географических и культурно-исторических связей народов огромной части Северной и Центральной Евразии. Имя этого ученого носит созданный в Астане по моей инициативе Евразийский национальный университет.

Мой подход к евразийству, преломленный к конкретным историческим условиям рубежа ХХ и ХХI веков, базировался на следующих принципах.

Во-первых, не отрицая значения культурных и цивилизационных факторов, я предлагал строить интеграцию прежде всего на основе экономического прагматизма.

Экономические интересы, а не абстрактные геополитические идеи и лозунги — главный двигатель интеграционных процессов.

Поэтому первооснова будущего Евразийского Союза — Единое экономическое пространство как масштабный ареал совместного успешного развития наших народов.

Во-вторых, я всегда был и остаюсь сторонником добровольности интеграции. Каждое государство и общество должны самостоятельно прийти к пониманию, что в глобализирующемся мире нет смысла бесконечно упиваться собственной самобытностью и замыкаться в своих границах.

Добровольная интеграция, исходя из интересов народа и страны, — вот кратчайший путь к процветанию.

В-третьих, Евразийский Союз я изначально видел как объединение государств на основе принципов равенства, невмешательства во внутренние дела друг друга, уважения суверенитета и неприкосновенности государственных границ.

В-четвертых, я предлагал создать наднациональные органы Евразийского Союза, которые бы действовали на основе консенсуса, с учетом интересов каждой страны-участницы, обладали четкими и реальными полномочиями. Но это никоим образом не предполагает передачу политического суверенитета. Это аксиома. Именно таким был успешный опыт создания Европейского союза, основой которого было равенство партнеров по интеграции.

Все эти аспекты были детально изложены в пакете моих предложений, направленных всем главам государств СНГ.

В те дни я получил многочисленные позитивные отклики на мою евразийскую инициативу от общественности практически всех постсоветских стран. Но ее оказались не готовы предметно обсуждать политики.

Возможно, это было закономерно. Волна эйфории от обретения долгожданной независимости не позволила тому поколению лидеров стран СНГ увидеть долгосрочный потенциал идеи евразийской интеграции.

Но нельзя не увидеть, что эта инициатива стала прорывом для интеграционного процесса на пространстве СНГ. В последующие годы она поэтапно воплощалась в жизнь в создании целого ряда успешных межгосударственных структур — Организации Договора о коллективной безопасности, Евразийского экономического сообщества, Таможенного союза Казахстана, Беларуси и России.

Шаги навстречу простым людям

Осенью 2010 года у меня состоялась встреча с группой молодых российских журналистов. Наша беседа неожиданно началась с их благодарности в мой адрес за то, что впервые за многие годы они приехали в Казахстан, не проходя изнуряющего таможенного контроля на границе.

Я ответил, что такие же слова они должны обязательно сказать и российским лидерам — Владимиру Путину, с которым в 2007 году мы подписали договор о создании трехстороннего — с участием наших стран и Беларуси — Таможенного союза, и Дмитрию Медведеву, который лично много сделал для того, чтобы этот интеграционный проект окончательно стал реальностью.

Я всегда считал, что объективно Казахстан и Россия — это локомотивы евразийской интеграции. Также хотел бы отметить огромный вклад в создание Таможенного союза наших белорусских партнеров и лично президента Беларуси Александра Лукашенко.

Мы вместе провели колоссальную работу. Менее чем за три года разработан и принят единый Таможенный кодекс трех стран, создан наднациональный орган — Комиссия Таможенного союза.

Согласовано более 11 тысяч товарных позиций для применения унифицированного тарифа в торговле со странами вне единой таможенной территории.

Уже сегодня очевиден макроэкономический эффект создания Таможенного союза.

Только в первом полугодии 2011 года на треть вырос общий товарооборот трех стран. Прогнозируется, что по итогам года он достигнет уровня $100 млрд, что будет на 13% больше прошлогоднего показателя. Причем наиболее быстро растут объемы приграничной торговли между Казахстаном и Россией — более чем на 40%.

Убежден, что подведение итогов первого года полноценной работы Таможенного союза даст более точные цифры позитивной динамики по всем ключевым показателям — приросту национальных ВВП, привлечению иностранных инвестиций, снижению себестоимости продукции и так далее.

Безусловно, мы предвидели и определенные трудности, связанные с периодом адаптации экономических субъектов трех стран к унифицированным таможенным тарифам и импортным пошлинам. Есть отдельные нестыковки между национальными таможенными администрациями, которые методично устраняются работой Комиссии Таможенного союза.

Таможенный союз расширил до Бреста и Владивостока границы рынка сбыта для казахстанских производителей. В 2011 году наш экспорт в Россию вырос на 60%, а в Беларусь — более чем в 2,3 раза. Отменены ограничения на перемещение внутри единой таможенной территории иностранной валюты. Это же произошло для товаропроизводителей России и Беларуси.

Все это реальные плюсы прежде всего для всех казахстанцев, россиян и белорусов.

В 1998 году я предложил программу «Десять простых шагов навстречу простым людям». Многие ее положения уже реализованы в двустороннем и многостороннем форматах. Наши совместные границы становятся прозрачными для беспрепятственного пересечения гражданами наших стран.

Таможенный союз Казахстана, России и Беларуси — это первая на пространстве всего СНГ действительно добровольная и равноправная форма интеграции.

Она впервые в истории сближает народы наших стран на основе взаимоуважения, сохранения национальной самобытности и осознания неразрывности общего будущего.

Последовательная трансформация Таможенного союза в Единое экономическое пространство, а со временем, в чем я абсолютно уверен, в Евразийский экономический союз станет мощным стимулом для процветания наших народов, выведет наши страны на ведущие позиции в глобальном мире.

Евразийское сообщество

Таможенный союз Казахстана, Беларуси и России логично вырос из Евразийского экономического сообщества. Его создание в 2000 году в формате пяти стран — Беларуси, Казахстана, Кыргызстана, России и Таджикистана — стало переломным моментом в практике евразийской интеграции.

Всего за 11 лет в рамках ЕврАзЭСа сформировалась разветвленная структура механизмов по различным измерениям интеграционного процесса. Причем они учреждаются не только на межгосударственном уровне, но и снизу по инициативе бизнесменов, деятелей науки, образования и культуры, НПО, молодежи.

Своевременным с учетом глобального финансово-экономического кризиса было создание Евразийского банка развития и Антикризисного фонда. Сегодня это дает возможность не только финансировать конкретные экономические проекты в ряде стран ЕврАзЭСа, но и оказывать срочную помощь, например, белорусской экономике, остро переживающей последствия мирового кризиса.

Показательно, что, например, в формате Таможенного союза трех стран быстро возникают отраслевые ассоциации производителей.

Наши предприниматели интегрируются для согласования своих интересов, выработки правил внутренней конкуренции и взаимной поддержки.

Предметно работают Евразийский медиафорум, Евразийская ассоциация телевидения и радио. Традицией становятся евразийские фестивали кино и театра, различные конференции, молодежные форумы.

На Санкт-Петербургском экономическом форуме я отметил, что сегодня раздвигают горизонты интеграции образовательного и научного пространства Евразийская ассоциация университетов, Евразийский клуб ученых, Международный центр высоких технологий, созданные по моей инициативе.

Иными словами, идет процесс вертикальной интеграции, пронизывающей всю глубину жизни наших обществ.

Не это ли проявление жизненной силы евразийской интеграционной идеи?

Сегодня наши народы все более ощущают себя частью формирующейся евразийской идентичности с ее культурным, религиозным и языковым многообразием, но с общим стремлением к плодотворному экономическому взаимодействию и добрососедству.

Мы все являемся свидетелями рождения нового уникального евразийского сообщества наций, у которого не только богатый опыт совместного прошлого, но и неделимая общая история будущего.

Новое прочтение евразийской идеи в XXI веке

В моей идее о создании Евразийского Союза никогда не было и нет ни маниловщины, ни заслоняющего будущее политического ностальгизма.

В ее основе всегда был и остается прагматичный подход, отрицающий любые формы насилия политики над экономикой, какими бы благими намерениями или целесообразностями они не прикрывались.

В евразийском проекте недальновидно видеть только лишь возможность коллективно закрыться от внешних экономических, военных, политических, информационных, технологических, экологических и других угроз.

При таком узком понимании исторической перспективы ЕАС велик будет соблазн выкраивания нового подобия «железного занавеса», но уже по другим геополитическим лекалам. Это абсолютно недопустимо и неприемлемо.

Мы рассматриваем Евразийский Союз как открытый проект. Его нельзя представить без широкого взаимодействия, например, с Евросоюзом, другими объединениями.

Никакой «реставрации» или «реинкарнации» СССР нет и не будет. Это лишь фантомы прошлого, домыслы и спекуляции. И в этом наши взгляды с руководством России, Беларуси и других стран полностью совпадают.

Сегодня надо преодолеть страхи от слова «союз» и пресловутого «наступления империи». Важно, что об этом писал В. Путин в своей статье в «Известиях». Североатлантическая интеграция в рамках НАФТА состоит также из трех стран — США, Канады, Мексики. Но никто не говорит об имперских амбициях США.

Некоторые западные эксперты поторопились заявить, что Евразийский Союз призван стать защитой от так называемой китайской экономической экспансии. Нет ничего более далекого от истины, чем такое утверждение.

Напротив, КНР на протяжении двух последних десятилетий является стратегическим партнером и России, и Казахстана, и Беларуси. Мы поддерживаем интенсивный политический диалог и тесное экономическое сотрудничество. Мы также тесно взаимодействуем в рамках ШОС и СВМДА.

В то же время важно добавить к тем принципам евразийской интеграции, о которых я говорил 17 лет назад, положение об ответственности каждой страны-участницы за устойчивость внутреннего развития, результативность национальной экономической, кредитно-финансовой и социальной политики.

Это особенно важно с учетом опыта нынешнего преодоления трудностей в экономике Евросоюза, пример которого для нас является очень полезным.

С 2009 года мы ведем детальную проработку всех юридических вопросов формирования Единого экономического пространства Казахстана, Беларуси и России. До конца нынешнего года на уровне правительств будут заключены соответствующие соглашения.

С 1 января 2012 года начинается практический этап создания Единого экономического пространства.

Последовательно станут реальностью механизмы согласования экономической политики трех стран и обеспечения трансграничного свободного движения услуг, капиталов и трудовых ресурсов, унифицированное законодательство. Национальные субъекты бизнеса получат равный доступ к инфраструктуре в каждом государстве, участвующем в ЕЭП. В перспективе сложатся единые транспортные, энергетические и информационные системы.

ЕЭП станет прочной основой для перехода к более высокой ступени интеграции — Евразийскому экономическому союзу.

Это будет мощное объединение. Совокупный ВВП трех стран составляет почти $2 трлн, промышленный потенциал оценивается в $600 млрд, объем выпуска продукции сельского хозяйства — порядка $112 млрд, а общий потребительский рынок — более 165 млн человек.

В ХХI столетии невозможно представить, чтобы Евразийский Союз состоялся как успешный центр глобальной силы вне четко прослеживающихся трендов глобального развития.

В текущем столетии регионализация стала общемировой тенденцией. Европейский союз в ближайшие годы планирует дальнейшее расширение за счет вступления в него Хорватии, а в перспективе — Сербии, Черногории и других стран.

В Восточной Азии создается крупнейшая на планете зона свободной торговли с участием Китая и стран АСЕАН с охватом сразу двух миллиардов потребителей. В финансово-экономическом плане самоорганизуется регион Персидского залива. Укрепляется интеграция стран Северной и Южной Америки, Африки.

За 20 лет суверенного развития экономики России, Казахстана и других участников евразийской интеграции стали частью глобальной экономики.

Сегодня важным условием модернизации наших стран, создания наукоемких инновационных экономик является активное наращивание инвестиционного и технологического сотрудничества с США, Евросоюзом, Китаем, странами Азиатско-Тихоокеанского экономического сообщества.

Следует учитывать и важные аспекты процесса конструирования новой глобальной системы безопасности. В принятой почти год назад по моей настойчивой инициативе Астанинской декларации саммита ОБСЕ впервые была обозначена цель создать единое и неделимое пространство евроатлантической и евразийской безопасности.

Поэтому сегодня актуально новое прочтение идеи евразийской интеграции, устремленной далеко в будущее ХХI, а возможно, и последующих веков!

Евразийский союз: стратегия будущего

Евразийский союз — это мегапроект, соизмеримый со сложными вызовами настоящего и будущего.

Он имеет все шансы стать органичной частью новой мировой архитектуры, формирование которой началось под воздействием самого мощного в истории глобального финансово-экономического кризиса.

Для этого всем участникам евразийской интеграции необходимо иметь ясную и четкую стратегию действий.

Первое. Евразийский Союз должен изначально создаваться как конкурентоспособное глобальное экономическое объединение.

Нас не могут удовлетворить ни узкая перспектива быть совокупностью стран, развивающихся лишь на принципах «догоняющей модернизации», ни участь вечно оставаться большим периферийным экспортером природных ресурсов для остального мира.

Мир стоит на пороге новой технологической революции. Сегодня Казахстан взял курс форсированного индустриально-инновационного развития.

Мы создаем новую структуру современных производительных сил как основу будущей национальной инновационной экономики. Аналогичные задачи ставятся в России и других странах СНГ.

Поэтому важно, чтобы наше Единое экономическое пространство было территорией инноваций и мощного технологического прорыва.

Для этого необходимо выстроить общий алгоритм модернизации и инновационного развития наших стран.

Я предлагаю оперативно разработать и принять совместную Программу евразийской инновационно-технологической кооперации, рассчитанную на перспективу 10–15 лет.

В этом плане показателен пример Франции, Германии и Великобритании, создавшими еще в 1970 году крупнейший международный авиастроительный консорциум AIRBUS. Позднее к ним присоединилась Испания.

По итогам 2010 года AIRBUS существенно опередил американские компании «Боинг» и «Локхид» по числу поставок и заказов на новые самолеты. Ежегодный доход AIRBUS приближается к €30 млрд. На предприятиях компании, расположенных по всей Европе, трудятся 53 тыс. человек.

С 2006 года весь пакет акций AIRBUS принадлежит европейскому аэрокосмическому консорциуму EADS, который, в свою очередь, финансируется правительствами и национальными компаниями стран ЕС.

Дания и Швеция создали совместный инновационный центр в Скане — «медиконовую долину».

Сегодня это самый мощный в Европе кластер, где сосредоточены лаборатории, коммерческие структуры, промышленные предприятия.

Здесь действует 7 научных парков, куда входят 300 различных компаний, 14 университетов, 26 медицинских клиник.

Таким же путем идут ряд стран, поощряющих создание международных инновационных центров, заключающих двусторонние договоры по отдельным аспектам совместной разработки новейших технологий.

Второе. Евразийский союз должен формироваться как прочное звено, сцепляющее евроатлантический и азиатский ареалы развития.

В экономическом плане мы можем стать мостом, соединяющим динамичные экономики Евросоюза, Восточной, Юго-Восточной и Южной Азии.

Сегодня реализуется проект международного транспортного автомобильного коридора «Западная Европа — Западный Китай».

Со временем вдоль этого маршрута выстроится современная транспортно-логистическая система, которая обеспечит сокращение сроков поставок товаров на европейский и китайский рынки более чем в 3,5 раза. Безусловно, перспективным видится создание в будущем трансевразийской скоростной железной дороги.

Нам взаимовыгодно расширение сотрудничества между Единым экономическим пространством с Европейским союзом, Китайской Народной Республикой, Японией, Индией.

Третье. Евразийский союз должен формироваться как самодостаточное региональное финансовое объединение, которое будет частью новой глобальной валютно-финансовой системы.

Как показывает опыт Евросоюза, создание общей платежной системы, а затем и единой валюты — закономерный этап интеграции.

В современных условиях этот процесс должен также учитывать тенденции, развивающиеся вследствие мирового кризиса.

Как бы ни критиковали сегодня ЕС и еврозону, они показывают собственную жизнеспособность и прочную стойкость к кризисам. Мы видим, какую мощную поддержку оказывает ЕС тем странам, которые оказались в труднейшем положении.

Три года назад я предложил начать проработку вопроса об учреждении евразийской наднациональной расчетной единицы — ЕНРЕ как первоосновы для сильной региональной резервной валюты.

Сейчас, учитывая вероятность новой волны глобальной рецессии с еще более серьезными последствиями, эта идея остается не просто актуальной, она требует практических решений.

Хочу особо отметить, что создание валютного союза в рамках ЕЭП — это тот Рубикон, преодолев который, мы вплотную подойдем к новому уровню интеграции, близкому к нынешнему состоянию Европейского союза.

Наша главная задача — убедить на практике наших соседей в важности и жизнеспособности нашего союза. Тогда нас может стать намного больше, чем три государства.

Четвертое. Геоэкономическое, а в перспективе и геополитическое возмужание евразийской интеграции должно идти исключительно эволюционным и добровольным путем.

Неприемлемы никакие формы искусственного ускорения и подстегивания к ней отдельных стран. Не будем забывать, что единый европейский рынок создавался почти 40 лет.

Сегодня платформа евразийской интеграции достаточно широка.

Она включает разные по форме, целям и задачам межгосударственные объединения — СНГ, ЕврАзЭС, ОДКБ, Таможенный союз — ЕЭП Казахстана, Беларуси и России и прочие.

Вполне возможно возникновение и других структур. Я, например, остаюсь сторонником создания Центрально-Азиатского союза. Вижу в нем прежде всего огромные возможности для совместного решения проблем и выравнивания уровней социально-экономического развития всех стран региона. Это способствовало бы улучшению благосостояния всех граждан стран Центральной Азии и помогло бы решению сложных проблем региона.

Участие в различных региональных организациях помогает каждому государству выбрать наиболее оптимальный путь интеграции.

Поэтому важно наращивать потенциал всех евразийских объединений, постепенно способствуя сближению их форматов и содержания.

Пятое. Создание Евразийского Союза возможно только на основе широкой общественной поддержки.

Вполне закономерно, что уже сейчас в наших странах есть и свои «евразооптимисты» и «евразоскептики». Полемика между ними только помогает видеть и последовательно устранять издержки интеграционного процесса.

Я думаю, что уже в недалеком будущем их дебаты будут вестись с трибуны Евразийской ассамблеи — наднациональной структуры, объединяющей парламентариев наших стран.

Вместе с тем важно укреплять народную вертикаль евразийской интеграции. Речь идет о расширении числа евразийских общественных объединений.

Например, на базе Делового совета ЕврАзЭСа можно создать Евразийский конгресс промышленников и предпринимателей.

В формате трех стран Таможенного союза целесообразно создать Евразийскую торгово-промышленную палату. Их офисы могли бы разместиться в Астане.

Надо начать работу по созданию круглосуточного новостного канала «Евразия-24». Это важно с точки зрения объективного и полного информирования граждан наших стран о преимуществах и ходе интеграции.

Я предлагаю разместить исполнительные органы Евразийского экономического пространства в Астане, городе находящемся в географическом центре Евразийского субматерика. Здесь нет никаких амбиций. Это было бы серьезной нагрузкой для нас. И вместе с тем стало бы справедливой данью признательности Казахстану как инициатору идеи евразийской интеграции. Нахождение центрального офиса в Казахстане избавит новое интеграционное объединение от подозрений, имеющихся как внутри наших стран, так и за пределами нашего объединения. Это вызовет большое доверие к нашей организации, которая делает первые шаги.

Именно этим было продиктовано в свое время наше решение разместить штаб-квартиру СНГ в Минске. Не случайно, что штаб-квартира Европейского союза находится в Брюсселе.

* * *

В начале второго десятилетия ХХI века идея евразийской интеграции обретает реальные черты Единого экономического пространства.

Она доказала свою историческую перспективность как верный путь к процветанию и благополучию наших стран и народов.

Приняты ключевые политические решения.

Предстоит решить немало масштабных задач, чтобы создать экономически мощный, стабильный и выгодный всем Евразийский Союз.

Именно в этом — наша общая стратегическая цель!

Нурсултан Назарбаев

Известия

Читать далее...

Анонс: Новая Евразия

28 Октября в отеле Арарат Парк Хаятт состоится XXIII Заседание Московского Евразийского Клуба по теме: «Новая Евразия».

4 октября глава Правительства России Владимир Путин опубликовал в «Известиях» статью о необходимости скорейшего создания нового интеграционного образования на месте СССР – Евразийского Союза. Статья вызвала широкий общественный резонанс в России, странах Содружества и Балтии.
Московские евразийцы планируют обсудить новейшие идеи Путина, а также формат, правовой статус, экономику и геополитику будущего Союза.

Темы для обсуждения:

• Евразийский Союз от проектов Сахарова и Гумилёва до политической практики Путина и Назарбаева.
• «Проект Путина» — геоэкономическая необходимость или предвыборный PR?
• Общественное планирование Евразийского Союза: братский союз народов, демократическая империя или сговор олигархов и диктаторов?
• Принципы нового союзного договора, Евразийской Хартии и Конституции. Права народов, права человека и социальньные права в Евразийском Союзе.
• Футурологические прогнозы: каким будет Евразийский Союз через 30 лет (демография, экономика, культура, наука и технологии, нравственные качества людей)? И каким будет мир вокруг него?

В обсуждении докладов примут участие экономисты, социологи, бизнесмены, философы. Планируются видеомосты с экспертами из Содружества, Евросоюза и США.

Аккредитация: peoples.rights@yandex.ru
Вход на заседание клуба по предъявлению приглашения

Читать далее...

Дугин – это не евразийство!

«А там, возможно, придёт время уже на полном серьёзе и со всей ответственностью заявить, что красть, лгать и убивать – это великий грех. Но это будет потом».

Александр Дугин

Дэвид Дюк и Александр Дугин. Дюк - известный американский расист и бывший Великий Маг Ку-Клукс-Клана

 

17 октября на телеканале ТВЦ вышла в эфир телепередача «Народ хочет знать». Естественно, в связи с почти сенсационной публикацией 4 октября статьи Владимира Путина, где он выступает за создание Евразийского Союза (ЕАС)[1], передача была посвящена именно данной теме. На это увлекательное ток-шоу, куда и мне повезло попасть в качестве зрителя, было решено пригласить разных ведущих экспертов: Алексей Пушков — политолог, профессор  МГИМО, Владислав Иноземцев – политолог, директор Центра исследований постиндустриального общества, Константин Затулин — член комитета ГД по делам СНГ и связям с соотечественниками, Ирина Ясина – экономист, руководитель Клуба региональной журналистики, Алексей Гарань — профессор политологии Национального университета «Киево-Могилянская академия». Все они — многоуважаемые люди, эксперты в своей области, и они только подняли планку дискуссии: да, кто-то, конечно, выступал за ЕАС (Алексей Пушков, Константин Затулин), а, кто-то, наоборот, был против. Ход и исход дискуссии не являются темой данной статьи. Ну, кстати, победила сторона за создание нового союза.[2]

Что интересно, это то, что редакторы решили пригласить на эту дискуссию и Александра Гельевича Дугина. Это неудивительно, я прекрасно понимаю решение редакции. Мне представляются их размышления, кого же пригласить на эту тему, примерно такими: «Ммм, Путин писал про Евразийский Союз… а черт знает, что это такое… посмотрим в поисковике… а что это еще за такое другое непонятное слово —  «евразийство»??…  а, тоже черт знает… а что тут? – Дугин! Он же пишет и говорит про это все время! А давай, его пригласим!». Скорее всего, так и пригласили Председателя Международного Евразийского Движения и лидера ЕСМ. И правда не удивительно, он и искусный оратор, мягко и спокойно говорит, всегда по теме, так как прекрасно умеет подстраиваться под любую аудиторию, а его длинная борода и глубоко посаженные глаза создают атмосферу таинства и мудрости вокруг него. Еще он написал много книг, правда не так много о Евразийском Союзе, а скорее о Евразийской Империи, о геополитике, и, в последнее время, все больше о метафизике и консерватизме. Я и сам очень уважаю Александра Гельевича, как представителя русской интеллигенции. Все было бы прекрасно, если бы не одно «но», если бы взгляды Дугина и евразийство не были бы двумя совершенно разными вещами.

Примерно 5 из 100 человек в нашем обществе имеют представление о том, что такое «евразийство». Может чуть больше после публикации Путина. И 4 из этих 5 ассоциируют евразийство с Дугиным.  И это очень печально.

Но, давайте сначала вспомним, что же такое евразийство. Когда наши политологи комментируют статью Премьер-министра России, они часто пишут, что Евразийский Союз, не является новой идей, а что о необходимости его создания еще с 1994 года ратовал Президент Казахстана Нурсултан Назарбаев.[3] Да, это правда, Назарбаев действительно развивал евразийство в одно из новых течений, которое мы сегодня называем «назарбаевским»- или «практическим» евразийством[4]. Данное течение, кстати, активно взяло на вооружение евразийское научное сообщество в МГИМО.  Но даже не «гуру» евразийской интеграции, как его называет геополитик и декан факультета МО ДипАкадемии Игорь Панарин[5], стоял у истоков евразийства.

Настоящими отцами-основателями евразийства необходимо считать целую плеяду отечественных ученых, мыслителей, общественных деятелей: Филолог князь Николай Трубецкой, географ и экономист Петр Савицкий, богослов Георгий Флоровский, музыковед Петр Сувчинский, калмыцкий ученный Эренджен Хара-Даван, историк Георгий Вернадский, сын знаменитого естествоведа. Именно они в течении 20-х — 30-х годов XX века разрабатывали философско-политическую концепцию евразийства, утверждающее существование особой евразийской цивилизации, органически соединяющей в себе элементы Востока и Запада, на основе которой необходимо организовать наднациональное государственное образование. Именно в трудах классических евразийцев впервые словосочетание «Евразийский Союз» было упомянуто: в сборнике Н. Трубецкого, П. Савицкого, Г. Флоровского, и П. Сувчинского – «Исход к Востоку» (1921). Другими основополагающими трудами евразийцев, в которых утверждается необходимость образования Евразийского Союза, являются: «Декларация Евразийства» (Георгий Вернадский, 1932), «Евразийство как исторический замысел» (Петр Савицкий, 1927), и другие.

И здесь принципиально важно понять, на каких принципах, по видению классических евразийцев, должно было строиться евразийское государство.  Напоминаю лишь, что евразийство было разработано, в основном, внутри белой эмиграции, разочаровавшейся итогами Октябрьской революции. В политическом отношении евразийцы признавали закономерность ее, и Советской власти в целом, как органичного проявления евразийской цивилизации. В то же время, они решительно отвергали материалистическую и воинственно-атеистскую философию марксизма, административно-плановое ведение хозяйства, ленино-сталинский тоталитаризм, как крайне деструктивные последствия насильственного насаждения западных ценностей на самобытную евразийскую культуру.[6] Сами евразийцы не редко становились жертвами репрессии, их ссылали в ГУЛАГ, их допрашивало ГеСтаПо. Зная этот факт, вернемся к принципам евразийства. Хотелось бы привести ряд высказываний взятых из основных трудов евразийцев на этот счет. Итак:

Евразийцы про место и соотношение личности, общества и государства

«…отыскать синтез между общим делом и интересами личности. Евразийцы стремятся к такому синтезу».[7] и цитаты далее.

«Идея и понятие личности занимают центральное место в мировоззрении евразийцев».

«Высшим призванием личности они считают служение общему делу; они полагают, что в таком служении личность приобретает и высшую свободу — возможность осуществлений. Но для того, чтобы служение это не превратилось в закрепощение, в нем должна присутствовать свобода выбора».

«Евразийство проникнуто уважением к ценности человеческой личности, но в то же время, враждебно к одностороному культу животного человека».[8] и цитаты далее.

«Евразийство ценит и чтит начало свободы, однако не делает из него идола, как это свойственно некоторым течениям западной мысли».

«Чем больше социальных группировок в обществе, тем более простора для развития положительных социальных возможностей».

«Евразийский ведущий отбор (парламент – прим. автора) осуществляет государственную деятельность через систему свободно избранных советов».

Как мы видим, хотя они писали в совершенно другое от сегодняшнего дня время – в период сталинского социализма — позиция евразийцев ясна: Евразийское государство должно строиться на принципах свободы совести, свободы слова, на уважении к достоинству личности, на демократии. Этим главным заветам классического евразийства верны сейчас современные евразийцы-прагматисты и представители младоевразийского течения.

К чему я все это? Да потому, что так называемое «дугинское евразийство» никакое отношение к настоящему евразийству не имеет. Но, средний обыватель, так скажем, этого не знает, и добрейшую философию в русской истории ассоциирует, к сожалению, до сих пор с фамилией Александра Гельевича. Кто и что виноват в этом? Может быть, лихие 90-е, которые позволяли Дугину взять на вооружение это светлое учение в целях собственного политического продвижения. Более, того, я очень уважаю Дугина, но по той же причине, по которой я уважаю американские спецслужбы и институты. Последние могли убедить западное общество и часть мира в том, что бомбардировка сербских городов, оккупация и вторжение, линчевание ливийского лидера  — это демократия, в то время как первый смог убедить российское общество в том, что его слова – это евразийство.

Взгляды Дугина можно называть чем угодно – застой-консерватизмом или около-фашизмом, но только не евразийством. Сейчас многие будут конечно требовать доказательства. И они, естественно, есть у меня. Довольствуюсь приводить лишь те высказывания, которые озвучивали сам Дугин и его команда. Прошу мысленно сравнивать их с вышеперечисленными и выдержками из трудов классических евразийцев:

Дугинцы про место и соотношение личности, общества и государства

«Мы пришли, чтобы провозгласить эпоху Великой Чистки.
Наша цель создать новую армию – армию Евразии». [9] и цитаты далее.

«В крови нашей растворенные наши мертвые, созидавшие великие империи Евразии, крушившие врагов миллионами, не щадившие ни себя, ни других во имя великой цели».

«Наша цель – Евразийская Империя. … Но править в ней будут мудрейшие и сильнейшие, и отбор будет безжалостным».

«Наша этика – смерть лучше позора. Не можешь быть сильным, лучше не будь вообще».

«Стране нужны новые люди. Веселые и беспощадные».

Как мы видим, взгляды дугинистов-опричников пропитаны тоталитаризмом фашистского толка. В них нет любви, нет сострадания, нет милосердия, тем более уж принципы демократии. Кстати, все качества, которые отвергал и Адольф Алоисович. И не то, что только злые языки, «атлантисты» и народники обвиняют Александра Гельевича в фашизме. Он ведь сам неоднократно высказывался в поддержку красно-коричнево кошмара России и всего мира:

…«проект национал-капитализма или «правого фашизма» является идеологической инициативой той части элиты общества, которая всерьез озабочена проблемой власти и четко ощущает веление времени».[10] и цитаты далее.

«Совершенно неправомочно называть фашизм «крайне правой» идеологией. Это явление гораздо точнее характеризуется парадоксальной формулой «Консервативная Революция«».

«Танец и атака, мода и агрессия, чрезмерность и дисциплина, воля и жест, фанатизм и ирония забурлят в национальных революционерах — юных, злых, веселых, бесстрашных, страстных и не знающих границ. Им — строить и разрушать, править и исполнять приказания, осуществлять чистки врагов нации и нежно заботиться о русских стариках и детях. Гневным и веселым шагом приблизятся они к цитадели ветхой, прогнившей Системы. Да, они кровно жаждут Власти. Они знают, как ей распорядиться. Они вдохнут в общество Жизнь, они ввергнут народ в сладостный процесс творения Истории. Новые люди. Наконец-то умные и отважные. Такие, как надо».

И конечно Дугин публично не ощущает «веление времени», обо всем этом не помнит, и слышат, не слышал. Для него все это провокация, и сам он по любой возможности в публике повторяет, что он выступает против этот злой фашизм и национализм, особенно когда это фашизм американский или украинский, как он это и сделал во время телепередачи «Народ хочет знать!». В общем, молодец как он себя показывает на публике. И совсем не важно, что мне повезло попасть на одно из собраний ЕСМ зимой 2010-11 года, на которой я лично услышал, как Дугин сказал, что для него, цитирую: «русский Иван, как человек – ничто, а самое русское в нем – все. Идея все, государство все, а человек – ничто». «Ну и что?» — некоторые могут возразить. Ведь я могу просто лгать, «никогда наш вождь такого не говорил»…

Но на этом мое цитирование крылатых фраз многоуважаемого Александра Гельевича не заканчивается:

…«в обществе, которое нужно России, не должно быть представительской демократии, не должно быть рыночного общества, основанного на денежном эквиваленте всех ценностей, и не должно быть идиотской, противоестественной, извращенческой идеологии прав человека. Рынок, демократия и права человека — пошли вон!».[11]

Вот такими категорическим взглядам придерживается Дугин относительно понятий демократии, рынка, уважения к достоинству личности. Напоминаю, относительно всех тех принципов, которые, в отличие от него, поддерживали классические евразийцы и поддерживают современные евразийцы ныне.

Но и это еще не все. 99% российского общества, включая и официальные заявления самих взяточников, считают коррупцию главной бедой нашей страны. Мало, кто не согласен с данным мнением народа. А один из этих несогласных, вы угадали – Александр Гельевич, который считает коррупцию хорошей и полезной, мол, победить ее нельзя:

«Если с коррупцией нельзя бороться фронтально, а некоррумпированного сегмента в обществе просто нет, то надо разделить коррупционное пространство на две части и противопоставить их друг другу – поддержав на первых порах одну из форм против другой».[12]

…«все виды коррупции можно разделить на две части – коррупция патриотическая и коррупция компрадорская. Или иначе «коррупция евразийская» и «коррупция атлантистская».[13]

Примечательно, что он советует нашим политикам не исходить из моральных, а из геополитических принципов. Хорошо, что мы, настоящие евразийцы, исходим и будем исходить, все-таки, из принципов морали, в нашем стремлении построить государство любви и правды, а не из безжалостных интересов геополитики с целью создания Евразийской Империи а ля Pax Americana.

Перечисляя все причуды дугинского движения, я совсем забыл упомянуть, что в свое время Дугин состоял в оккультно-традиционалистском кружке «Черный Орден SS»[14],[15],[16], называл одного из инициаторов окончательного решения еврейского вопроса, Рейнхарда Гейдриха – «убежденным евразийцем»[17], и что редакция сайта «Gumilevica» считает взгляды Александа Гельевича и Льва Николаевич Гумилева откровенно несовместимыми.[18]

Как мы видим, евразийство одно, а Дугин совершенно другое. Когда, 17 октября на ток-шоу, я спешно ему объявил свои претензии, он, конечно, в желании угодить публике, все отрицал.  И, естественно, данный эпизод был вырезан из телепередачи. Но я надеюсь, что уже скоро люди увидят правду и осознают обман, и я также надеюсь, что Дугина будут публиковать касательно евразийства лишь только по инерции. Теперь понятно, почему, в заключительной части своей последней статьи, где он должен был разъяснить читателям процессы евразийской интеграции, Александр Гельевич не привел ни одного высказывания от евразийцев, а цитировал, наоборот, всяких разных европейских правых и консерваторов, от Эволи до Мёллера ван ден Брук.[19] Еще раз повторяю, я не привожу все эти факты, чтобы облить многоуважаемого интеллигента грязью, ведь никто не против того, чтобы Дугин и его опричники занимались бы своей консервативной революцией и разработкой метафизических основ четвертой идеологии. Я прошу лишь, чтобы он не впутывал туда светлое учение евразийства, основу будущего Евразийского Союза.

«Дугинское евразийство» — это оксиморон, извращение и обман. Извращение великих идей евразийства и обман населения о том, что такое – настоящее евразийство.

А настоящее евразийство – это революция любви, дружба и права народов, права личности, уважение к достоинству человека (признавая его права и обязанности перед обществом), антивзяточничество, личная инициатива, демократия и духовность. Эти принципы провозглашали отцы-основатели евразийства: Трубекой, Савицкий, Вернадский, Гумилев и другие. Этим принципам остаемся верны и мы, их идейные дети:  евразийцы-народники, евразийцы-прагматики, современные космисты, новые скифы, младоевразийцы, и просто все искренние евразийцы.

Юрий Кофнер

Председатель Клуба Евразийской интеграции МГИМО


[1] Путин В.В. Газета «Известия». «Новый интеграционный проект для Евразии  — будущее которое рождается сегодня». 2011 г. // http://www.izvestia.ru/news/502761
[2] ТВЦ. Видеоархив выпусков. «Народ хочет знать!». 2011 г. // http://www.tvc.ru/bcastArticle.aspx?vid=235726a7-6bf0-49b7-a582-74de57d9cddc

[3] Например: Строкольский,К. «Путин задумал создать Евразийский союз». 2011 г. // http://mnenia.ru/rubric/politics/putin-zadumal-sozdat-evraziyskiy-soyuz/

[4] Перова М. «Евразийство Назарбаева». 2011 г. // http://www.mesoeurasia.org/archives/3631
[5] Панарин И.Н. «Миссия России в евразийской интеграции. Идеология и практика». 2011 г. //
http://www.km.ru/node/589262/comments
[6] Вернадский Г.В. «Евразийство и коммунизм». Прага.1930-е гг. (?)
[7] Савицкий П.Н. «Евразийство как исторический замысел». Прага. 1927 г.
[8] Вернадский Г.В. «Евразийство: декларация, формулировка, тезисы». Прага. 1928 г
[9] Программа Евразийского Союза Молодежи. // http://www.rossia3.ru/programma.html

[10] Дугин А.Г. «Тамплиеры Пролетариата Фашизм – безграничный и красный». 1997 г. // http://www.anticompromat.org/dugin/fashizm.html

[11] Дугин А.Г. «Либералов к стенке». «Аргументы и Факты». №22. 2009 г. // http://www.aif.ru/society/article/27058
[12] Дугин А.Г. «Геополитика коррупции». 2011 г. // http://evrazia.org/article/1805
[13] Дугин А.Г. «Не смертный грех». «Литературная газета». №43. 2008 г. // http://www.lgz.ru/article/6237/
[14] Биография о Дугине А.Г. // http://www.anticompromat.org/dugin/duginbio.html
[15] РГИУ. Биография о Дугине А.Г. // http://www.i-u.ru/biblio/persons.aspx?id=80
[16]Институт Русской Цивилизации. «Новые правые». // http://www.rusinst.ru/articletext.asp?rzd=1&id=6095
[17] Дугин А.Г. «Великая война континентов». 1992 г. // http://www.arcto.ru/public/consp1.htm#15
[18] Ответ на вопрос «Является ли деятельность А. Г. Дугина и руководимого им движения «Евразия» политическим продолжением концепции евразийцев начала XX в. и пассионарной теории этногенеза Л.Н. Гумилёва?». // http://gumilevica.kulichki.net/faqs/faqs07.htm
[19] Дугин А.Г. «Евразийство и постмодерн». Газета «Завтра». №42. 2011 г. // http://zavtra.ru/cgi//veil//data/zavtra/11/935/41.html

 

 

Дугин — Член Совета общества «Память»

Читать далее...

Киргизы-буддисты

Тарбагатайские кыргызы (самоназвание: кыргыз, тарбагатай кыргыздары или буддийские кыргызы (фоцзяо кыргыз)), народ в КНР, провинция Синьцзян, район Тачэн, уезды Тачэн и Эминь (Синьцзян – Северо-Западная провинция КНР, район Тачэн – Северо-Западная часть провинции Синьцзян, в район Тачэн наряду с другими уездами входят такие территориальные подразделения как уезд Эминь и Тачэн). Казахи уездного г. Эминь называют их монгол-кыргызами, калмак-кыргызами. Монголы называют их хаминь-кыргыз (с кит. «хаминь» — казахский народ), т.е. казак-кыргыз. Также они известны в русскоязычной научной литературе как эмель-гольские калмак-кыргызы, эминские кыргызы. Тарбагатайские кыргызы не считают себя калмак-кыргызами, считая, что калмак-кыргызы – мусульмане, в отличие от них [1].

Уезд Тачэн в русскоязычной литературе также известен как Чугучак, находится на границе с Казахстаном в предгорьях Тарбагатая. Уезд Эминь (ранее известный как Дёрбёльжюн) — местность, где находилось село Далынъ-Дёбёнъ – современный уездный город Эминь, который находится восточнее уезда Тачэн. Через уезд Эминь протекает река Эмель(гол), впадающая в озеро Алаколь, которое находится на территории Казахстана, восточнее озера Балхаш.

Национальный состав уезда Тачэн: ханьцы (собственно китайцы) – 97390 чел., казахи – 59586 чел., уйгуры – 7241 чел., дунгане – 6300 чел., монголы – 5174 чел., дунсян (dongxiang) – 954 чел., русские – 455 чел., маньчжуры – 102 чел., ши (shizu) – 41чел., дауры – 32 чел., сибо (xibo) – 53 чел., мяо – 21 чел., тибетцы – 217чел., таджики – 4 чел., узбеки – 46 чел. и др. – всего 178309 чел. По официальным данным кыргызы составляют 0,8% от численности населения уезда Тачэн.

Национальный состав уезда Эминь: ханьцы (собственно китайцы) – 95097 чел., казахи – 23144 чел., уйгуры – 4767 чел., дунгане – 12000 чел., монголы – 1363 чел., дунсян (dongxiang) – 2528 чел., русские – 2049 чел., маньчжуры – 234 чел., ши (shizu) – 8 чел., дауры – 4405 чел., сибо (xibo) – 1214 чел., мяо – 67 чел., тибетцы – 90 чел., таджики – 2 чел., узбеки — 55 чел. и др. – всего 149210 чел. По официальным данным кыргызы составляют 0,2% от численности населения уезда Эминь.

Общая численность тарбагатайских кыргызов, проживающих в районе Тачэн – 1870 человек – 944 мужчин, 926 женщин. При этом в г. Тачэн, который находится в одноименном уезде, проживает 1498 кыргызов – 757 мужчин, 741 женщина, в уезде Эминь – 302 кыргыза – 151 мужчина, 151 женщина, в Усу(ши)(Wusu(shi)) 7 кыргызов – 6 мужчин, 1 женщина, в уезде Шавань (Shawan(xian)) 12 кыргызов – 3 мужчины, 9 женщин, в уезде Толи(Tuoli(xian)) 24 кыргыза – 13 мужчин, 11 женщин, в уезде Юминь(Yumin(xian)) 8 кыргызов – 4 мужчины, 4 женщины, в Хобоксар-Монгольской автономном уезде 19 кыргызов – 10 мужчин, 9 женщин.

По сообщению же самих тарбагатайских кыргызов численность их в районе Тачэн около 3000 человек: в г. Тачэн проживает около 1700 чел., в колхозе Аакчи – 3 семьи, Карачилик – более 20 семей, Яксу – 100 человек, Чупарагащ – 100 чел., Узунагащ (Калачын) – 70-80 чел., Позыдак – 100-200 чел., колхоз Ойтяйлоу – 500-600 чел., Чагычи (Ахсу) – 300 чел. [2]. Также тарбагатайские кыргызы в числе 200-300 чел. проживают в селах Орхочяр (Орхосяр) и Ламаджо (Кыргыз-Куре), которые находятся на территории уезда Эминь [3].

Климат в местах расселения тарбагатайских кыргызов в летний период сухой. Ландшафт беден лесными массивами. Равнинная местность простирается до отрогов виднеющихся отовсюду Тарбагатайских гор. Исконные кыргызские селения Орхочяр и Ламаджо (Кыргыз-Куре) располагаются на расстоянии 60-70 км к востоку от уездного города Эминь в широкой каменистой долине, самой выдающейся точкой которой является священная для кыргызов снежная вершина горы Хызылтаг-Хайрахан. Через село Ламаджо (Кыргыз-Куре) протекает ручей, который питает этот лесистый оазис. Через г. Эминь протекает река Эмель(гол).

Историография изучения этой этнической группы крайне мала. Из личной беседы автора с профессором Центрального университета национальностей Китая (г. Пекин) Ху Чжень Хуа известно лишь об одной экспедиции произведенной им в 1950-х годах, в ходе которой были определены места проживания тарбагатайских кыргызов, их религиозная принадлежность, одежда и некоторые другие этнические маркеры. В работе Юй Сюе Бинь, У Джань Джу «Хэйлунцзянские кыргызы» есть упоминание об обычае почитание священной лошади у кыргызов уезда Эминь. Там же дана ссылка на источник – «Кыргызы», выпущена в 1991г., авторы – Ду Жун Кунь, Ань Ва Эр [4].

Видимо в связи с невозможностью непосредственного этнографического изучения этнических групп КНР советские исследователи довольствовались лишь фрагментарными сведениями о тарбагатайских кыргызах, которым была даны названия «эмель-гольские калмак-кыргызы», «эминские кыргызы» по территориальному расположению их в уезде Эминь провинции Синьцзян. Так в работе С.М. Амбрамзона «Киргизы и их этногенетические и историко-культурные связи», вышедшей в Ленинграде в 1971г. приводятся следующие сведения об эминских кыргызах: «В уезде Дёрбёльжюн Эмельгольского Монгольского авт. р-на представлена очень своеобразная группа калмак-киргизов, насчитывающая около 1000 человек. В ее состав входят киргизы, относящие себя по происхождению к племенам сары багыш, мундуз, баарын, а также в небольшом числе ханьцы, тувинцы (группа кёкмончок), казахи. По своему быту эта группа близка к монголам, исповедует ламаизм, говорят же они на казахском языке, в котором сохраняются элементы киргизского языка. Ламы и старики знают монгольский язык. Они утверждают, что пришли сюда «из Ала-Тоо» около 300 лет назад. Калмак-киргизы считают себя теперь киргизами, хотя некоторые помнят, что их предки не были киргизами. Не исключено, что основу этой группы составили потомки части киргизов, насильственно уведенных джунгарами из Сибири в начале XVIII в.» [5]. Более подробных сообщений, содержащих сведения об этой группе кыргызов автору найти не удалось.

Во время поездки к тарбагатайским кыргызам автору была показана брошюра, написанная Кудайберген Кике улы – тарбагатайским кыргызом, в которой содержатся сведения о родовом составе и истории тарбагатайских кыргызов. Данная брошюра написана на казахском языке арабским шрифтом и содержит в основном сведения касающиеся истории тарбагатайских кыргызов XIX – ХХ вв. Кудайберген Кике улы – не является профессиональным историком, по религиозной принадлежности является мусульманином, по причине чего выводит генеалогию тарбагатайских кыргызов традиционным для тюрок-мусульман образом от Нуха (Ной) и Огуз-хана. В этой брошюре сообщается, что кыргызы 4800 лет назад жили на Енисее, Хангае и Тянь-Шане, с XIV по XVIII век жили на Енисее, потом переселились в Синьцзян и в Хейлунцзян. При этом Кудайберген Кике улы отмечает, что тарбагатайские киргизы являются ответвлением тянь-шаньских киргизов.

Летом 2005г. автором была совершена короткая ознакомительная поездка, целью которой было выяснение родового состава данной группы кыргызов. Проведя некоторое время в г. Эмин в поисках местных кыргызов, автор, наконец, встретился с первым представителем местных кыргызов – Сериком Уркумбей из рода сарт, которого местные казахи, помогшие автору найти его, определяли как представителя народа «монгол-кыргыз». От него были получены первые сведения о родовом составе и местах расселения тарбагатайских кыргызов. Также автором была совершена поездка в г. Тачэн и с. Ламаджо.

История тарбагатайских кыргызов переданная автору в виде преданий не столь противоречива, сколько разноречива. По их сообщению они прибыли в район эминьского уезда около 400 лет назад. Ранее они жили по другую сторону гор Алатао. Они были десятым племенем джунгар. При этом восемь джунгарских племен были кара-калмаками, т.е. джунгарами, девятое племя было племенем чахар – монголами, пришедшими из провинции Хебей. В этот период к китайскому императору с целью просить разрешения быть этим кыргызам десятым племенем джунгар были посланы три кыргыза. Из этих троих храбрецов вернулся лишь один: одного убили в схватке, одного заживо замуровали в Великой китайской стене, а один вернулся благодаря тому, что имел при себе золотую императорскую печать. Император позволил кыргызам быть десятым племенем джунгар. Кроме того, кыргызы 2 года жили на Алтае, но затем вернулись обратно [6].

По сообщению другого информатора, кыргызы вышли из Енисея в XIV в., были у гор Майлэ и Чаяр, затем спустя 20 лет прибыли в Орхочяр. После войны с джунгарами кыргызы переселялись в Хэйлунцзян, Ненцзян, Хызылсуг, Или, Орхочяр. Раньше кыргызы жили в степях и не видели деревьев [7].

По другому свидетельству 400 семей кыргызов в 1753г. пришли из-за гор Алатао [8].

Разноречивы свидетельства о факте пребывания тарбагатайских кыргызов в середине XIX в. на Алтае. По одним свидетельствам кыргызы жили на синьцзянском Алтае в 1863-64гг. или в 1866г. (здесь информатор сомневался, правильно ли он вспомнил даты) [9], по другим в 1860г. кыргызы перекочевали в район Кобдо, пробыли там 10 лет и вернулись обратно, причем в с. Орхочяр вернулись в 1880г. [10].

До 1962г. тарбагатайские кыргызы проживали в основном в уезде Эминь – в селах Далынъ-Дёбёнъ, Орхочяр и Ламаджо (Кыргыз-Куре), причем в селе Ламаджо (Кыргыз-Куре) стоял буддистский храм, где молились кыргызы. Поэтому это село и называется «Кыргыз-Куре», т.е. «кыргызский буддистский храм». Села Орхочяр и Ламаджо (Кыргыз-Куре) были изначальным местом расселения тарбагатайских кыргызов. В 1962г. тарбагатайские кыргызы в массовом порядке переселяются в г.Тачэн, на места русских эмигрировавших в СССР. Во время поездки в г.Тачэн автору удалось встретиться с русскими, которые предпочли остаться и живут с 1962г. в соседях с тарбагатайскими кыргызами.

Тарбагатайские кыргызы разговаривают на казахском языке. Кыргызский язык уже практически не используется. Однако остались люди, которые знают его. Знают также монгольский и китайский, причем китайским языком многие тарбагатайские кыргызы владеют не на высоком уровне.

Тарбагатайские кыргызы – в большинстве своем буддисты – ламаисты. Есть среди них и мусульмане – около 40 семей, которые проживают в г. Тачэн. В прошлом по преданиям тарбагатайских кыргызов они были мусульманами, но в середине XIX в. приняли буддизм. В 1860г. в с. Орхачяр прибыло 5 лам, которые поставили 3 юрты – 1 юрту использовали как храм, 1 как жилище, 1 как кухню. Они и обратили кыргызов в буддистскую религию. Впоследствии у тарбагатайских кыргызов существовало 2 буддийские школы [11]. На современном этапе можно говорить о постепенном переходе в ислам кыргызов-буддистов, чему немало способствует активная позиция мусульманской части тарбагатайских кыргызов, которые ссылаются на то, что хызылсугские кыргызы (т.е. тянь-шаньские или тениртоуские кыргызы) мусульмане. Автор в одной кыргызской семье, где муж буддист, а жена мусульманка, подвергся критике со стороны женщины из-за того, что сообщил о своем намерении отразить наличие кыргызов-буддистов в своей статье о тарбагатайских кыргызах. Эта женщина восприняла эту новость как позор для тарбагатайских кыргызов. Мусульмане среди тарбагатайских кыргызов по свидетельству их самих были всегда и жили вместе со своей родней – буддистами, заключая с ними браки.

Тарбагатайские кыргызы поклоняются священной горе Хызылтаг – Хайрахан, которая находится между селами Орхочяр и Ламаджо (Кыргыз-Куре). На ней круглый год лежит снег. Раньше старые люди кормили духов местности молоком и приговаривали «тооба, тооба», что означает «боже, боже». Когда молились, то обращались за помощью к Небу: «худай чаарлыка хасын» [12]. Кормят огонь алкоголем и пищей, совершают обряд опрыскивания пальцем из чаши алкоголь по сторонам, прежде чем выпить первый глоток [13]. Данный этнографический факт известен у многих народов Центральной Азии и Южной Сибири, в том числе и у тянь-шаньских (тениртоуских) кыргызов, у хакасов, алтайцев и др. Известен факт бытования у тарбагатайских кыргызов культа поклонения священной лошади. Выбирают хорошую лошадь, на шею которой завязывают тряпку или делают отметку на ухе – эта лошадь становиться священной. Запрещается каким-либо способом использовать священную лошадь, а также нельзя продавать, дарить, убивать. После того как священная лошадь умирала, ее предавали небесному погребению (способ погребения, применяемый ламаистами — тело погребаемого возносят на гору и оставляют птицам – М.Ч.) [14].

Кыргызы-буддисты покойников хоронят в деревянном гробу, при этом мусульмане говорят, что это неправильно [15].

Тарбагатайские кыргызы, включая кыргызов-буддистов, празднуют исламские праздники – Курбан Айт или сокращенное название — Айт, Роза Айт. Зимой празднуют китайский Весенний фестиваль – Цаган-Байрам (Чаган) [16]. 16 апреля празднуют праздник Кун-Ай [16].

Раньше дети носили на лбу чубчик. Мальчики носили 3 чубчика – один спереди, два по бокам [17].

Браки тарбагатайские кыргызы заключают, как правило, внутри своего народа, соблюдая эндогамные запреты. Строго не разрешается заключать браки внутри родовых подразделений.

Одежда у современных тарбагатайских кыргызов современного типа. Однако известно, что ранее по одежде они не отличались от монголов.

О кухне тарбагатайских кыргызов автор получил лишь примерное представление по причине кратковременности пребывания в среде тарбагатайских кыргызов. Пища тарбагатайских кыргызов на первый взгляд не отличается от кухни казахов. Делают айран. В теплое время года во время приема гостей располагаются во дворе на траве. Подают к столу на большом блюде большое количество мяса. При этом автор наблюдал как одна кыргызка, приехавшая в г.Тачэн из деревни, в отличие от других женщин не садилась за общий стол, а скромно покушала в стороне, наблюдая за тем, нуждаются ли в чем сидящие за столом. Во время еды используют китайские палочки. Из посуды преобладают пиалы. Употребляют спиртные напитки. Застолья проходят весело под исполнение песен — как на казахском, так и на кыргызском языке (использование кыргызского языка крайне ограниченно).

Жилища не отличаются от окружающего их иноэтнического населения и построены из кирпича – как необожженного, так и обожженного. Кухонная комната отделена от спальных помещений. В спальных помещениях присутствует настил, на котором наложены войлочные ковры, украшенные оригинальными узорами. Данные настилы используются как постель, так и для того, чтобы на них восседать, принимая пищу. На настил ставиться столик с короткими ножками, называемый «щире». В пределах усадьбы, как правило, есть дворик. Имеются небольшие огороды.

Тарбагатайские кыргызы являются скотоводами. Разводят овец, лошадей, коров. Как сообщали сами кыргызы, они живут зажиточно по сравнению с другим населением. Есть среди них и довольно зажиточные, которые сами не пасут свои стада, используя наемную рабочую силу.

Тарбагатайские кыргызы имеют следующие родовые подразделения: сарбагыс, мондуз, барын, сарт, нойман, кытай, керей, калмак, чотай. Род мондуз тарбагатайских кыргызов одним из информаторов был также назван ээрсын [18]. В брошюре Кудайберген Кике улы не указывает на наличие рода чотай, но пишет о наличие рода каракалпак.

Род керей одним из опрошенных кыргызов был определен как пришедший от казахов, а род чотай – от каракалпаков. Этот же информатор сообщил, что рода калмак как такового нет, и не стоит о нем упоминать, так как другие называли тарбагатайских кыргызов калмаками, тем самым, оскорбляя их. А такой род появился в результате кровосмешения, произошедшего в результате брака мужчины и женщины из рода барын, дети которых и стали носить имя калмак [19]. Однако к сообщению этого информатора автор склонен относиться с долей скепсиса, т.к. данный информатор может быть ангажирован мусульманской частью тарбагатайских кыргызов, ведущих среди тарбагатайских кыргызов религиозную пропаганду, в ходе которой они могут выгодным для себя образом интерпретировать этнографические явления. Род калмак представлен среди тарбагатайских кыргызов всего тремя семьями [20]. Рода мондуз и сарбагыс наиболее многочисленны у тарбагатайских кыргызов.

Родовой состав у тарбагатайских кыргызов в большой степени схож с тянь-шаньскими (тениртоускими) кыргызами. Рода сарыбагыс, мундуз, которые соответствуют родам тарбагатайских кыргызов сарбагыс и мондуз, присутствуют среди тянь-шаньских кыргызов, а род найман [21] присутствует среди кыргызов Памира и Алая. Род найман, впрочем, широко распространен также и у казахов. Присутствует среди тянь-шаньских кыргызов и племя кытай [22], род керей. Проблема происхождения тарбагатайских кыргызов требует дальнейших исследований. Однако уже сейчас ясно, что в сложении тарбагатайских кыргызов участвовали тянь-шаньские кыргызы, о чем главным образом свидетельствует наличие рода сарбагыс, который соответствует роду сарыбагыш тянь-шаньских кыргызов.

Род калмак или сарт-калмак тянь-шаньских кыргызов являются остатками джунгар, которые остались на Тянь-Шане после разгрома их цинской династией. Род баарын, присутствующий у тянь-шаньских кыргызов, находит соответствие с наличием у тарбагатайских кыргызов рода барын, однако известно, что род баарын тянь-шаньских кыргызов является родом монгольского происхождения, поэтому возможно, что этот род появился среди тарбагатайских кыргызов и от монголов. Учитывая вышеупомянутые сведения о происхождении рода калмак, сообщенные одним из информаторов, автор все же не исключает возможности наличия западно-монгольских этнических элементов у тарбагатайских кыргызов известных под родовым именем калмак и барын. Родовое название «каракалпак», которое нашло отражение в работе Кудайберген Кике улы, имеющий также название чотай, может быть искаженной передачей слова «кара-калмак» — так называли собственно джунгар – ойратов – западных монголов.

Род сарт соответствует роду сарттар тянь-шаньских кыргызов, а также роду сарт алтайцев. Род сарт также может свидетельствовать об уйгурских или узбекских элементах, вошедших в состав тарбагатайских кыргызов.

Сообщения информаторов свидетельствуют, что в сложении тарбагатайских кыргызов участвовали казахи (род керей) и каракалпаки (чотай).

Родовой состав тарбагатайских кыргызов также может содержать и рода енисейских кыргызов, переселенных джунгарами в начале XVIII в. в Или – Иртышское междуречье. В частности рода керей и чотай, могут соответствовать родам кереит [23] и чода хакасов, которые являются прямыми потомками енисейских кыргызов позднего средневековья. Род мондуз тарбагатайских кыргызов одним из информаторов был также назван ээрсын [24], что отдаленно напоминает родовое название енисейских кыргызов ызыр (езер). Среди хакасов присутствует род паратан, который вероятно может иметь ойратское или кыргызское происхождение и соответствовать роду барын тарбагатайских кыргызов. Среди кызыльцев (субэтническое подразделение хакасского этноса) присутствует род халмах, пришедший от теленгутов, имеющий ойратское происхождение, который может соответствовать роду калмак тарбагатайских кыргызов. Енисейские кыргызы могли служить стержнем формирования тарбагатайских кыргызов, о чем может свидетельствовать то, что в исторических преданиях тарбагатайские кыргызы именуют себя десятым племенем джунгар. Если понимать «десятое племя джунгар» как оток, т.е. административно-хозяйственную единицу, находящуюся в личном подчинении джунгарского правителя, то исторические предания тарбагатайских кыргызов подтверждают их енисейское происхождение. Известно, что в Джунгарии из 24 отоков было только два неойратских (т.е. не западно-монгольских), иноплеменных по этническому составу отока: кыргызский и теленгутский. Управлялся кыргызский оток четырьмя зайсанами и состоял в середине XVIII в. из 4 тыс. семей [25]. Причем нет сведений, что в составе кыргызского отока состояли другие, неенисейские кыргызы. Более того, енисейские кыргызы имели боестолкновения с тянь-шаньскими кыргызами. Эти два народа находились по разные стороны противоборствующих сторон, о чем свидетельствуют несколько русских сообщений о делах их бывших соседей и грозных противников – енисейских кыргызов. Например, сразу после переселения в 1703г. «за Иртышом рекою на Кокоре озере с кыргызским князем Кулегене в улусе и напали де на них кыргыз бруты и разбили Кулегенев улус» [26]. Тянь-шаньские кыргызы в русских документах часто называются брутами или бурутами возможно по причине того, что джунгары называли их бурутами.

После переселения енисейские кыргызы были размещены при урге (ставке) джунгарского правителя, которая находилась на р.Или и стали называться кыргыз-калмаками, о чем свидетельствует следующий текст, автором которого является С.В. Бахрушин: «на р.Чулым были задержаны два человека, называвших себя «киргиз-калмыками», которые показали, что предки их кочевали в сагайской степи между Кузнецком и Красноярском, где до сих пор кочуют их сородичи, состоящие в русском подданстве, и что они жили в «Зенгорском владении», т.е. в джунгарском владении на р. Или» [27]. Почему же енисейские кыргызы стали называться кыргыз-калмаками? По мнению автора, ответ в том, что практически по соседству стали проживать два народа с одинаковым этнонимом, что породило необходимость называть енисейских кыргызов, стоящих на стороне джунгаров, кыргыз-калмаками (тюркоязычные народы и русские называли джунгар калмаками).

Тарбагатайские кыргызы указывают, что они пришли на место их современного жительства из-за гор Алатао, т.е. из бассейна р. Или. Как раз с рекой Или и стоящим около этой реки г.Кульджой (Инин) было связано одно из последних упоминаний о кыргызском отоке в Джунгарии, которое было зафиксировано в отчете маньчжурского генерала Целена цинскому императору Цянлуну. Он сообщает, что «24 марта 1756г. его армия, пройдя горные хребты Болобуегэсу и Чжиргалаи, прибыла в Кульджу, где ей оказали сильное сопротивление повстанцы (около 8 тыс. человек) под руководством Курбан-ходжи – предводителя (цзайсаня) цзиэрцзиского отока. Однако сопротивление повстанцев было сломлено. По приказу Цянлуна Курбан-ходжа вместе с братом и всеми членами семьи были казнены публично, а все имущество конфисковано. Вслед за ним были казнены цзайсаны элутского отока Хээрдай, Нелкоху, Балаи, Улэмуци, Дала-Цзунбу, Абагэсы, Куши, Кэисим и несколько лам, поддержавших Амурсану» [28]. Здесь китайский источник называет главу кыргызского отока термином «ходжа», однако известно, что в китайских документах хакасский термин «хашка» передавался в форме «хочжо» [29]. Возможно, в результате этого жестокого поражения, в ходе которого вероятно погибла или была пленена большая часть взрослого мужского населения кыргызского отока, уменьшился процент енисейско-кыргызского этнического элемента в родовой структуре предков тарбагатайских кыргызов.

В том же 1756г. кыргызы во главе 4 зайсанов вместе с телеутами также во главе 4 зайсанов в количестве «тысяч десять кибиток», а также мингаты возвращались на свою родину – Саяно-Алтай. Однако по пути следования недалеко от Усть-Каменогорска их настигла цинская армия во главе с генералом Цэбдэнджабом. Почти все мужчины были перебиты. Например, от тысячи кибиток, подчиненных кыргызскому чайзану Гурбан-Кашка (Курбан-Кашка), осталось в живых только 168 человек [30].

Месторасположение кыргызского отока в Джунгарии историческими источниками чаще всего локализуется в районе р.Эмель – это еще один аргумент в пользу того, что в сложении тарбагатайских кыргызов приняли участие енисейские кыргызы, переселенные в начале XVIIIв. в Джунгарию.

Вероятно, что картина происходившего с кыргызским отоком была следующей. Потеряв огромное количество жизней в битве при г.Кульджа, кыргызы двинулись на север, перевалили горы Алатао. Часть кыргызов, возможно ранее заключившая с местным населением браки, осталась на р.Эмель – в наиболее упоминаемом в исторических источниках месте их расселения на территории Джунгарии, а другая часть, уже не связанная долгом служения джунгарскому правителю, отправилась в сторону обожествляемой ими родины, в сторону Хонгорая, которую им пришлось покинуть за полвека до этих событий, но с которой они так и не теряли всё это время связь. Те, кто отправился в путь, были в основном убиты или пленены. Те же, кто остался известны сейчас как тарбагатайские кыргызы, которые помнят, что были десятым племенем джунгар, что когда-то прибыли с Енисея, а после большой войны имели возможность лишь слышать о том, что есть кыргызы, которые живут на юге и исповедуют ислам, так же и часть из них – потомков тянь-шаньских кыргызов; слышали волнующие сведения о том, что часть из членов их отока была поселена в Маньчжурию в Хейлунцзян. С течением времени память о многочисленных событиях прошлого угасала. Захваченные русскими на севере территории, куда отправлялись другие части кыргыз-калмаков, стали лишь далекой внешней территорией. Предания старины енисейских кыргызов и породнившихся с ними тянь-шаньских кыргызов перемешались, оставив лишь имя реки, которая протекает по их общей древней родине да некоторые описания об их прежней жизни. Если события развивались примерно, таким образом, то картина может быть дополнена историческим преданием хэйлунцзянских (фуюйских) кыргызов, которые проживают в северо-западной провинции Китая Хэйлунцзян и являются потомками енисейских кыргызов, переселенных в Хэйлунцзян в годы последней войны джунгар, т.е. во второй половине 1750-х гг. из Джунгарии. В этой легенде говориться, что хэйлунцзянские кыргызы раньше жили «в Или в Синьцзяне», когда пришли цинские войска, они вынуждены были бежать в сторону Алтая, на южных отрогах которого нашли убежище в «ста святых пещерах». Они узнали, что Даваци – правитель Джунгарии схвачен, а вместе с ним в плен попало много его воинов, многие из которых были кыргызами – членами их семей. Спустя 49 дней от цинских властей пришло письмо, в котором говорилось, о том, что те семьи, у которых мужчины попали в цинский плен, могут следовать за цинскими солдатами солонами для того, чтобы воссоединиться со своими мужчинами, что кыргызы и сделали. В итоге они прибыли в провинцию Хэйлунцзян и известны сейчас как хэйлунцзянские кыргызы [31].

Версии о растворении переселенных в Джунгарию в начале XVIIIв. енисейских кыргызов начали выдвигаться русскими летописцами и учеными сразу же после данного переселения. Впервые русские знакомятся с народом, носящим имя «кыргыз», в конце XVIв. – знакомятся именно с енисейскими кыргызами, с которыми вскоре начинаются военные столкновения. Активные военные действия с енисейскими кыргызами, а точнее с субэтническими группами формирующегося на территории Хакасско-Минусинской котловины хонгорайского этноса, стержневым субэтносом которого и являлись сами кыргызы, продолжались 100 лет (с момента оскорбления русскими казаками кыргызского князя Номчи в 1606г. по 1706г. – года вероятно последнего переселения населения Хонгорая в Джунгарию [32]). С момента такого знакомства слово «киргиз» или «киргизсцы» вероятно стало нарицательным для тюркоязычных народов имевших типично степной свободолюбивый, необузданный нрав. Видимо поэтому казахов русские также стали именовать киргизами (киргиз-кайсаками, киргиз-казаками), тем более узнав о существовании тянь-шаньских кыргызов, схожих в общих чертах по образу жизни с казахами. Вслед за летописцами версии о растворении енисейских кыргызов в среде тянь-шаньских кыргызов и даже о том, что тянь-шаньские кыргызы и есть переселенные в XVIIIв. енисейские кыргызы выдвигались уже учеными. Например И.Е. Фишер в конце XVIIIв. и А.И. Левин в первой половине XIXв. считали, что енисейские кыргызы после переселения стали известны как буруты, т.е. тянь-шаньские кыргызы [33]. С.В. Бахрушин полагал, что енисейские кыргызы растворились в «Киргизистане» [34]. С.М. Амбрамзон допускал, что калмак-кыргызы уезда Дёрбёльжюн являются потомками части киргизов, насильственно уведенных джунгарами из Сибири в начале XVIIIв. [35], при этом он приводит сведения об обнаружении географом-альпинистом В.И. Рацеком целого ряда нетипичных для тянь-шаньских кыргызов погребений имевших надгробные сооружения, сделанные из дерева, находившихся на Прииссыкульских сыртах. С.М. Амбрамзон также сообщает, что «в 1954г. географом А.В. Станишевским была передана Л.П. Потапову (специалист по алтайской этнической культуре – прим. М.Ч.) фотография целого киргизского (выделено мной – М.Ч.) кладбища, расположенного на территории северной части Синьцзян-Уйгурского авт. р-на КНР, на склонах хребта Бийик. Кладбище состоит из деревянных сооружений, близко напоминающих памятники, описанные В.И. Рацеком, а также алтайские надгробные сооружения, что было отмечено Л.П. Потаповым» [36]. Здесь стоит добавить, что аналогичные алтайским кладбищам захоронения, состоящие из деревянных сооружений и находящихся на горах, до сих пор можно встретить на территории Хакасии. Таким образом, С.М.Амбрамзон сообщает нам о существовавших артефактах, вероятно свидетельствующих о длительном пребывании в Прииссыкулье енисейских кыргызов, т.е. в месте непосредственного контакта с тянь-шаньскими кыргызами, результатом которого может быть появление кыргызского енисейско-тянь-шаньского этнического синтеза. Возможно, что место «за Иртышом рекою на Кокоре озере», где «напали де на них кыргыз бруты и разбили Кулегенев улус» [37], находится где-то в районе оз.Иссык-Куль, которое ранее называлось Кёр Коль [38]. Возможно, что «Кокоре озеро» в русском источнике – неудачная передача гидронима Кёр Коль. Вероятно, результатом енисейско-тянь-шаньского этнического синтеза явилось, то, что в родовом составе хакасов присутствует подразделение, носящее имя пурут. Также есть сведение о том, что часть енисейских кыргызов была поселена по р.Чу, на границе с кочевьями казахов [39].

Судьба енисейских кыргызов в Джунгарии была тесно связана с судьбой алтайцев-теленгутов. Мы видим, что даже после падения джунгарского ханства предки хакасов и алтайцев возвращались на родину вместе, вместе перенося трагедию потерь. Есть сведения, что и в маньчжурский плен теленгуты, также как и кыргызы были посланы в Хейлунцзян [40]. Кроме теленгутов и кыргызов в Хэйлунцзян были сосланы оржаки, мингаты и урянхай-цзилан (урянхай-чилан) [41]. Соседство теленгутов с тянь-шаньскими кыргызами также не могло пройти бесследно. Эти следы еще предстоит найти. Обращает на себя внимание соответствие имеющихся у тянь-шаньских кыргызов, тарбагатайских кыргызов и алтайцев схожих родовых подразделений: мундуз, найман, кытай, сарттар у тянь-шаньских кыргызов, мондуз, нойман, кытай, сарт у тарбагатайских кыргызов, мундус, майман, кытат, сарт [42] у алтайцев.

Период пребывания енисейских кыргызов и алтайцев-теленгутов на территории Джунгарии до сих пор остается недостаточно изученным. Для полномасштабного изучения данного вопроса требуется провести работу, как в российских архивах, так и в архивах маньчжурского периода, в частности в архиве Палаты по делам зависимых территорий (Лифаньюань), ведавшей делами, связанными с Монголией, Джунгарией, Восточным Туркестаном, Тибетом, частично Маньчжурией. Возможно, что потребуется взглянуть с новых позиций и на сообщения о кыргызах в исламских источниках, имея в виду, что на данной территории могли находиться два, а с начала XVIII в. даже три довольно разных народа с этнонимом «кыргыз». Вероятно, если найти ответы на вопросы о пребывании енисейских кыргызов и алтайцев-теленгутов в Джунгарии, то будут найдены и ответы на вопросы, связанные с историей возникновения и бытования тарбагатайских кыргызов.

Есть вероятность и того, что упоминаемый в преданиях тарбагатайских кыргызов факт того, что они ранее являлись десятым племенем джунгар, имеет более древнее происхождение, относящееся к начальному периоду формирования ойратского союза племен. На этом этапе, кыргызы выступали в качестве одного из подразделений формирующегося союза. Возможно, что речь идет о части кыргызов, которые так и не порвали давние связи с ойратами. Однако, эта версия, по мнению автора, хотя и заслуживает внимательного рассмотрения, но маловероятна.

Очевидно, что в этногенезе тарбагатайских кыргызов участвовали тянь-шаньские кыргызы, о чем свидетельствует наличие рода сарбагыш, барын, которые соответствуют родам сарыбагыш, баарын тянь-шаньских кыргызов.

Наличие других родовых подразделений, аналогичных тянь-шаньским (мондуз, нойман, сарттар, кытай), которые, однако, находят соответствие и у алтайцев (мундус, майман, сарт, кытат), также могут свидетельствовать об участии тянь-шаньских кыргызов в формировании данной этнической группы. Тарбагатайские кыргызы по многим признакам могут быть признаны отдельным этносом, имеющим оригинальное историческое прошлое. Этногенез этого народа сложен и возможно довольно длительный, происходивший в условиях, которые не совсем поддаются осознанию автором. Историческое предание, в котором говорится о том, что они стали десятым племенем джунгар после того, как один из троих кыргызских посланцев привез из Пекина от императора разрешение с золотой печатью быть племенем джунгар, можно понять как указание на то, что тарбагатайские кыргызы получали разрешение от китайского императора уже после покорения маньчжурами территории Джунгарии, т.е. во второй половине XVIII в. В пользу этой же версии говорит то, что девятым племенем было названо племя чахар — юго-восточные монголы, переселенные в завоеванную Джунгарию маньчжурами из Внутренней Монголии. Ответ и на этот вопрос в частности может быть найден только в ходе дальнейших исследований этой проблемы.

По причине кратковременности пребывания в среде тарбагатайских кыргызов автору не удалось выяснить многие элементы этнической культуры тарбагатайских кыргызов, могущих пролить свет на происхождение этого народа и его историю. Автор надеется, что данное небольшое исследование даст толчок к изучению данного этнологического феномена – толчок к изучению тарбагатайских кыргызов.

«Есть ли береза, которую кыргыз не ударил топором в горах?
Есть ли место, где кыргыз не проливал крови?» [43]

М.А. ЧЕРТЫКОВ,
аспирант Хакасского государственного университета им. Н.Ф.Катанова

Примечания:

[1]. Роза Уркумбей, 1959г.р., род сарт, буддистка.
[2]. Роза Уркумбей, 1959г.р., род сарт, буддистка.
[3]. Тулиухан, 1961г.р., род чотай, буддист; Учитывая государственную политику КНР по ограничению рождаемости, вероятно, что многодетные семьи избегают информировать власти о реальном количестве детей в семье. Автору приходилось наблюдать в среде тарбагатайских кыргызов одну довольно многодетную семью. «Сверхнормативные» дети в КНР ущемлены в некоторых правах, но в условиях, в которых живут многие жители района Тачэн — полное самообеспечение вне зависимости от государственной поддержки, видимо позволяет населению не соблюдать правила ограничений рождаемости.
[4]. Юй Сюе Бинь, У Джань Джу. Хэйлунцзянские кыргызы. – Харбин: Харбинское издательство, 2003 – С. 178. (на кит. яз.)
[5]. Амбрамзон С.М. Киргизы и их этногенетические и историко-культурные связи, Из-во «Наука», Л. – 1971. – С. 28.
[6]. Серик Уркумбей, 1967г.р., род сарт, работник эминьской прокуратуры, буддист.
[7]. Кытан, 1934г.р., род Сарбагыш, мусульманин.
[8]. Тулиухан, 1961г.р., род чотай, буддист.
[9]. Тулиухан, 1961г.р., род чотай, буддист.
[10]. Кытан, 1934г.р., род Сарбагыш, мусульманин.
[11]. Кытан, 1934г.р., род Сарбагыш, мусульманин.
[12]. Тулиухан, 1961г.р., род чотай, буддист.
[13]. Эдепчап, 1953г.р., род мондуз, буддист.
[14]. Юй Сюе Бинь, У Джань Джу. Хэйлунцзянские кыргызы. – Харбин: Харбинское издательство, 2003 – С. 178. (на кит. яз.)
[15]. Роза Уркумбей, 1959г.р., род сарт, буддистка.
[16]. Эдепчап, 1953г.р., род мондуз, буддист.
[17]. Тулиухан, 1961г.р., род чотай, буддист.
[18]. Эдепчап, 1953г.р., род мондуз, буддист.
[19]. Кытан, 1934г.р., род Сарбагыш, мусульманин.
[20]. Тулиухан, 1961г.р., род чотай, буддист.
[21]. В собственных полевых материалах автора название данного родового подразделения было зафиксировано как «нойман», однако в работе Кудайберген Кике улы это родовое имя передается как «найман».
[22]. Заманчиво предположить, что данная родовая группа могла присутствовать на территории эмель-гольского речного бассейна еще с XII в., когда кара-китаи сделали Эмиль центром своей державы.
[23]. В хакасских преданиях присутствует образ Керей-хана; кереит – название рода енисейских кыргызов Исарского улуса, подвергшегося полному переселению во время переселения в 1703-1706гг.
[24]. Эдепчап, 1953г.р., род мондуз, буддист.
[25]. Кычанов Е.И. Кочевые государства от гуннов до маньчжуров/РАН, Ин-т востоковедения, Санкт-Петербургский филиал. – М.: Изд.фирма «Восточная литература» РАН,1997. – С. 240-241.
[26]. Бутанаев В.Я., Абдыкалыков А. Материалы по истории Хакасии XVII- начала XVIII вв. – Абакан, 1995. – С. 210.
[27]. Бахрушин С.В. Научные труды. – М., 1955, Т. 3, — С. 224; Г.Н. Потанин. Материалы по истории Сибири. – «Чтение ОИДР», 1866г., кн. 4, II (Материалы отечеств.), стр. 62.
[28]. Ходжаев А.Х. Цинская империя и Восточный Туркестан XVIIIв.: (Из истории международных отношений в Центральной Азии)/Под ред. Б.А. Ахмедова; АНУзССР. Ин-т востоковедения им. Абу Райхана Беруни. – Ташкент: Фам, 1991. – С. 59.
[29]. Бутанаев В.Я. Этническая культура хакасов: Учебное пособие для студентоввысших учебных заведений, обучающихся по специальности 020700 – «История». – Абакан: Изд-во ХГУ им. Н.Ф. Катанова, 1998. – С. 49; Самаев Г.П. Горный Алтай в XVII – середине XIX в.: Проблемы политической истории и присоединения к России. – Горно-Алтайск, 1991. – С. 112.
[30]. Бутанаев В.Я., Худяков Ю.С. История енисейских кыргызов… – С. 179; Абдыкалыков А. Енисейские киргизы в XVII веке … – С. 128.
[31]. Ма Вэй Синь, Джу Бянь. Народная культура и искусство хэйлунцзянских кыргызов//Общество изучение кыргызской национальности, Бюро изучения национальностей провинции Хэйлунцзян. – Харбин: «Старинные книги национальных меньшинств Китая», типография Бюро изучения национальностей провинции Хэйлунцзян, 1997, — С. 1-6. (на кит. яз.)
[32]. Боронин О.В. «Решение» проблемы енисейских кыргызов в русско-ойратских отношениях//Сибирь в системе международных связей: Сб. статей/Томский гос. ун-т. – Томск: Издательство Томского уиверситета, 2001. – С. 18-19; АВПРИ, ф. Зюнгорские дела, оп.113/1. 1731-1733гг., д. 3, л. 49; ЦГАРХ, ф. Р-675, оп. 1, д. 30, л.52.
[33]. Абдыкалыков А. Енисейские киргизы в XVII веке (исторический очерк): Изд-во «Илим», Фрунзе, 1968 – С. 127.
[34]. Бахрушин С.В. Научные труды. – М., 1955, Т. 3, — С. 224.
[35]. Амбрамзон С.М. Киргизы и их этногенетические и историко-культурные связи, Из-во «Наука», Л. – 1971. – С. 28.
[36]. Там же. – С. 56.
[37]. Бутанаев В.Я., Абдыкалыков А. Материалы по истории Хакасии… – С. 210.
[38]. С.М. Абрамзон. Народные предания как источник для изучения этнической истории киргизов Центрального Тянь-Шаня. Этническая история народов Азии — М: Наука, 1972.
[39]. Боронин О.В. «Решение» проблемы енисейских кыргызов в русско-ойратских отношениях//Сибирь в системе международных связей: Сб. статей/Томский гос. ун-т. – Томск: Издательство Томского уиверситета, 2001. – С. 19; АВПРИ. Ф. Зюнгорские дела. Оп. 113/1.1741 г. Д. 1. Л. 48.
[40]. У Джан Джу Причины появления хэйлунцзянской кыргызской народности//Хэйлунцзянское национальное собрание. – Харбин: Редакция отдела исследований национальностей провинции Хэйлунцзян, №6, 2004. – С. 61 (на кит. яз.).
[41]. Юй Сюе Бинь, У Джань Джу. Хэйлунцзянские кыргызы. – Харбин: Харбинское издательство, 2003 – С. 27. (на кит. яз.)
[42]. Екеев Н.В. Народы Алтае-Саян и кыргызы (проблемы этнических и культурных взаимодействий)//Материалы Международной археолого-этнологической экспедиции, посвященной 2200-летию кыргызской государственности. Б., 2003. – С. 42.
[43]. Фрагмент стихотворения тарбагатайских кыргызов, записанный в работе Кудайберген Кике улы.

Читать далее...

Мятеж «финансовых казаков»

Выступление Павла Зарифуллина на XXI Заседании Московского Евразийского Клуба по теме: «Standard & poor’s vs USA».

Страх

Standard & Poor’s впервые с 1917 года понизил кредитный рейтинг Соединённых Штатов Америки свыше надёжности ААА до АА+ с негативным прогнозом. Они аргументировали это так: «снижение рейтинга отражает наш взгляд на план досрочного укрепления состояния экономики США, который недавно был утверждён конгрессом и Белым домом», – говорится в заявлении Standard & Poor’s. После чего были обвалы бирж, больше всех просела, конечно, российская биржа, которая показала, что наш фондовый рынок оставляет желать лучшего, и напрямую связан со всеми событиями, которые происходят на мировом рынке, и не имеет никакого суверенного своего качества, экономика наша до сих пор «на соплях».
Главные чувства, пронзившее мировое сообщество, и в США, и в России, и в Евросоюзе, во всех странах, включённых в глобальный финансизм – страх, неизвестность, неуверенность в завтрашнем дне.

Три кита

Давайте разберёмся, что такое рейтинговые агентства и почему их роль настолько повысилась за последние десятилетия до какого-то уже метафизического уровня? Каким образом маленькая компания, сидящая в Бостоне, запросто решает судьбу суверенных стран?
Это какой-то новый феномен? Феномен глобализма? Феномен новейшей истории? Насколько компетентны эти рейтинговые агентства? Кто эти решения принимает, почему у них монополия – у трёх ведущих американских рейтинговых агентств – Moody’s, Fitch и Standard & Poor’s – на решение глобальных экономических вопросов? Почему никто, согласно решению конгресса США, не может проверить их компетентность?
Вопросов огромное количество. По сути в эпоху глобального кризиса всплыли три таких кита мировой экономики, про которых раньше знали лишь специалисты-экономисты: великолепная троица Standard & Poor’s, Moody’s и Fitch. Они по своей влиятельности, по своим возможностям на порядок превышают возможности политические и экономические многих государств с огромным многомиллионным населением, с огромными армиями, с финансовыми системами, с запасами углеводородного сырья.
Оказывается, что по меркам современного финансизма, десятки этих экономико-военных индексов, которых раньше было вполне достаточно, для того, чтобы страна была суверенной, влиятельной и имела какие-то политические перспективы, – этого теперь не достаточно. Оказывается, достаточно быть рейтинговым (негосударственным, а частным) агентством Standard & Poor’s, чтобы получить поистине геополитические рычаги управления мировыми событиями.

Восстание

В фантасмогорическом усилении роли рейтинговых агентств мы видим и усиление центробежных тенденций в мировой экономике. Нет уже единого политико-экономического центра, консолидированного Мирового Правительства.
Когда в прошлом году Moody’s опустила Грецию ниже плинтуса и обвалила Евро, разные антиглобалисты во всём мире, – в первую очередь, экономист и дисседент Уильям Энгдаль, эмигрировавший из Америки, – они говорили, что, конечно, за этим, стоят Соединённые Штаты, они «валят» Евросоюз и Евро, «опускают» своего прямого конкурента. Но сейчас получается, что вот это главное современное новаторское американское финансовое оружие может быть обращено против рейтинга США. Агентство обваливает уже Америку и американские власти до смерти этим напуганы. Президент Обама вынужден оправдываться перед мировым сообществом и доказывать, что у них всё «в ажуре» и бескончном АААААА. И американские власти заводят уголовные дела на руководство компании Standard & Poor’s.

Трёхголовый глобализм

Перед нами открылась новейшая страница глобализма.
Идеи первооткрывателя глобализма Реймонда Вернона о превращении транснациональных корпораций в геополитических игроков получили зримое воплощение. Никто до конца не верил, что уже победил глобализм, но отныне это совершенно ясно и математически точно: есть глобализм! Пока мы видим «три его головы» – три рейтинговых агентства, а за ними, я думаю, появятся ещё десятки других голов этой гидры. Реализуются основные идеи, по Вернону, глобализма: не государство диктует свои идеи корпорациям, а корпорации – государству. Можно было бы добавить: корпорации, агентства и прочие «активисты». Эти «прочие» диктуют свою волю государству, и даже главной империи мира – Соединённым Штатам Америки.

Философски отменить Центр

И это триумф сетевой модели экономики. Сеть, согласно принципам своего существования, ставит под вопрос вообще любые идеи центра, центрального управления. Центров раньше было два на планете, потом Центр остался один, но современная финансовая система ставит и его под вопрос. Я думаю, что всё электричество, которое накопилось в противостоянии (просто из-за одной доли рейтинга) между Standard & Poor’s и Белым домом, – говорит о том, что оределённые силы мировой элиты и экономики ставят под сомнение существование на этой планете Соединённых Штатов Америки, как Центра принятия решений. Это, с их точки зрения, не Центр.
Данные идеи отражают чаяния и поиски постмодернистской философии последних десятилетий, для которой вопрос борьбы с логоцентризмом является главным. Философия Лиотара и Дерриды, Делёза говорит о том, что какого-то единого Центра – центра философского, центра логического, центра интеллектуального на планете Земля быть не должно.
На это работают сегодня десятки институтов, структуры, формирующие общественное мнение – от этнографических бюро, до масс-медиа, шоу-бизнеса до Standard & Poor’s. Глобальная идея, впервые высказанная философом Людвигом Клагесом, идея о том, что логоцентризм исчерпал себя, что Центра нет (*) овладела массами.
И с этой точки зрения Соединённые Штаты Америки действительно не нужны глобальному финансовому рынку, он сам должен решать, где ему выгодно работать и зарабатывать деньги, по каким правилам. И никто не может навязать ему свою волю. И в этой глобальной сетевой системе, информационно созданной из кабеля и оптиковолокна интернета, пронизывающего планету, зачем должна существовать модель Единого Центра, если подумать?
Сбываются фантастические предсказания, которые мы видели в фильмах, ещё недавно запугивающих обывателей.

Политически отменить Центр

Мы живём в мире борьбы с «идеей Центра». Как говорил Деррида – борьбы с «империализмом логоса», борьбы с империализмом «Мирового Жандарма», с «большим отцом» (в терминах психоаналитики) который не нужен современному глобальному финансизму.

Год назад у нас на Клубе мы спорили с Кириллом Коктышем по поводу экономики Римского Павпы и о протестантской этике. Мы пришли к интересным выводам о том, что протестантская этика была изначально построена на важнейшей идее, на том что Центра нет. Потому что Центр – это Римский Папа, с точки зрения христианской модели изначально – это солнце, к нему всё стекается. И только Католическая церковь вправе решать какой должна быть экономика, что делать с «лихвой», с излишками от экономической деятельности. «Излишки» Католическая Церковь в Средневековье «проедала» зачастую не самым благообразным образом. (Сразу рисуется карикатурная картина жирного католического монаха-дармоеда, проедающего «излишки» европейской экономики). В православной России тоже самое: Церковь и Государство конфискуют и в буквальном смысле проедают плоды экономической активности, «уравнивают» бедных и богатых, отбирают у активных субъектов рынка сверхдоходы их труда. Поэтому у нас неэффективная экономика, а сейчас всё «съедает» Российская Власть (которая у нас и Государсто и Церковь и Центр).
В какой-то момент, разочаровавшиеся в этой «логоцентрической модели» протестанты решили, что «так жить нельзя», а излишки надо накапливать, а не отдавать «Большому Отцу» на «поток и разграбление». Они накапливали, накапливали свою лихву, и купили всю постепенно планету.
Кстати американская модель возникла из противостояния Центру – английскому Королю. Декларация независимости Соединённых Штатов – это просто длинный «приговор» идее Центра. Так что ничего нового в нынешнем бунте против Американской империи нет.

Экономически отменить Центр

«Мятеж» финансистов — это максимальное выражение «протестантской этики», но уже без религиозного протестантизма. Ведь есть парамасонские клубы, организованные как масонские ложи, но без спиритуализма. Так же и современный финансизм — это «парапротестантская этика», утверждающая, что никто не должен мешать глобальному рынку, никакие Соединённые Штаты, никакой иной политический блок и суверен.
Данные идеи активно проповедует Джордж Сорос в своих книгах, в «Алхимии финансов», они идут корнями от философии Карла Поппера. Согласно мыслям Поппера — вся планета должна стать «открытым обществом» и все попытки логоцентризма, будь то фашизм, социализм, религиозная теократия (как в Иране или Ватикане), все границы между государствами должны быть постепенно растоплены и сметены.
Ряд аналитиков писали, что за Standard & Poor’s стоит Сорос. Конечно кому как не Соросу, как своего рода «финансовому демону» приписать эти сверхординарные события?! Но совершенно точно можно сказать, что идеи, которые десятилетиями проповедовал Джордж Сорос реализуются, в том числе и последней выходкой Standard & Poor’s. И как задрожал весь мир – словно натянутая струна!

Триумф хеджинга

Получается, что рейтинги и вообще хеджинг (оценка страновых рисков) это просто золотое дно! Над хеджингом раньше в России смеялись, говорили, что никакого хеджинга быть не может. В своё время при Евразийском экономическом клубе мы хотели Евразийское хеджинговое агентство создать, но никого не вдохновили – Россия у нас в плане свежих идей очень дремучая страна. Тем не менее, что такое хеджинг, я думаю, будут знать все, потому что от хеджинга будет зависеть будущее каждого человека нашей планеты.
Мы получили новый мировой порядок, получили рейтинговые агентства, формирующие глобальную повестку дня для стран, которые раньше себя просто замечательно чувствовали. А сегодня рейтинговые агентства решают какой быть завтра Испании, Греции, Франции и США. Успешной, привлекательной, богатой и сильной страной. Или может быть нет? Может быть мировм лузером?

Ост-индская компания

Уильям Энгдаль однажды написал очень интересную фразу, которая меня очень заинтересовала, он отметил, что модели присваивания рейтинга агентств Moody’s, Fitch и Standard & Poor’s являются конфиденциальными, по решению американских судов эти модели не могут быть раскрыты. Американский конгресс, который хорошо понимает стратегическое значение рейтинговых агентств, как части американской мощи, также отказался поставить их под надзор. Банки с Уолл-стрит и агентства, разработавшие эту модель сейчас могут делать, что хотят, точно так же, как когда-то это делала британская Ост-Индская компания двести лет назад.

То есть, если искать какие-то контуры того, что могут делать эти рейтинговые агентства в исторических прецедентах, естественно вспоминается такая структура, как Ост-Индская компания. Что такое Ост-Индская компания? Это государство в государстве, обладающее чудовищными гигантскими полномочиями, фактически имперскими, но без контроля Империи. Компания имела монополию на все товары, ввозимые в Индию и из Индии, на огромной территории от Индии до Японии. У компании была армия в Индии – 70 тысяч человек, компания печатала свои деньги, собирала налоги, строя свои отношения с Британской короной, исходя из интересов сиюминутной выгоды. Если компании было выгодно – она реализовывала имперскую политику, если нет – то и нет.
В российской истории такого рода компания тоже была, это была Российско-Американская компания, осваивавшая Аляску и Калифорнию, она была при императоре Николае Павловиче фактически разгромлена, потому что считалась оплотом декабристов и волльнодумцев. «Компанцы» действительно тоже делали, что хотели, например – взяли и признали Мексику из экономических соображений кампании — сами по себе, безо всякого Николая I.
В модели Ост-Индской или Российско-Американской кампании – почти безграничная свобода для реализации финансово-экономической деятельности даётся организациям и структурам, находящимся на окраине империи.
То есть это такие, «казаки», которым «с царского плеча» предлагаются в управление гигантские территории (реально империи не принадлежащие), а на них твори что хочешь, главное формально признавай «царя и руководство». Можешь иметь свою религию, имей свои финансы, имей свои войска.

Девен Шарма как Емельян Пугачёв

То есть финансизм получается, находясь на острие капиталистической экономики, получил в своё время, когда шла борьба с СССР, после разгрома СССР, гиперполномочия. Банки Уолл-стрит и рейтинговые агентства, структурно вполне сопоставимы с Ост-Индской или Вест-Индской, английской или голландской, или Русско-Американской компаниями несколько сот лет назад.

То есть — это своего рода «финансовые казаки», которым дали возможность в своих секторах делать всё, что угодно, но только признавать и реализовывать величие и мощь Американской империи. До какого-то момента агентства честно и преданно служили Соединённым Штатам, обваливали экономики различных стран, борясь с конкурентами США, конгресс не лез в их дела, они присваивали индексы кому как угодно, но всегда учитывая «генеральную линию» Белого дома.
«Финансовые казаки» успешно существовали, им давали на откуп на «поток и разграбление» целые государства, потому что в той же поверженной Греции – фактически все эксперты, тот же «Голден Сакс», который всегда теснейшим образом работает с Moody’s, с тем же Fitch. Американские эксперты работают советниками в Греции, а их коллеги из американских агентств обваливают индекс Греции, а фактически экономику Евро и геополитические амбиции Евросоюза. Огромные полномочия, невероятные возможности были даны этим людям. Американские власти смотрели на их проделки «сквозь пальцы» и передали финансистам на откуп целые народы и государства.
Но в момент мирового кризиса и ослабления контроля «мирового отца» наши «финансовые казаки» захотели сами стать Центром принятия решений – «самим править»!
Если перевести случившиеся на понятный нам образный язык произошло восстание Емельяна Пугачёва против Российской империи: «пугачёвцы» Standard & Poor’s vs Екатерина Вторая как Барак Обама. Руководитель Standard & Poor’s Девен Шарма (сейчас на него как на мятежника завели уголовное дело) восстал против Империи, которая его же и породила, длительное время давая возможность делать всё, что угодно на этой планете.
Лихое восстание новых «финансовых казаков», и мы посмотрим, чем оно ещё закончится. Америку лихорадит, ничего-ничего ещё не ясно. Потому что два других рейтинговых агентства, два других «финансовых казачьих войска» сказали, что всё нормально, у Америки по-прежнему ААА, над Америкой, как и раньше «не заходит Солнце»!

Финансизм как новейшая стадия капитализма

А вот одно агентство сказало, что – не всё в порядке. Рынки дрожат, брокеры сходят с ума, мир замер в ожидании. Появился новый образ противостояния, уже не между Советским Союзом и Соединённым Штатами Америки. Противостояние идёт по линии Империя и традиционные национальные государства, (возникшими ещё на заре нового времени, после французско-английской буржуазной революции), между империалистическими структурами и совершенно новыми финансовыми структурами.
Можно говорить по-ленински даже: не империализм, а финансизм, как новейшая стадия капитализма. Standard & Poor’s ударил в гонг и объявил о начале нового мира.

Продолжение

(*) Логоцентризм (от др.-греч. λόγος — «знание» и центр) — в философии критической теории и деконструкции означает тенденцию опоры, зачастую необоснованной, на центральный элемент любого текста или предмета философского анализа, в то время как такого центрального элемента может и не существовать.

Релевантно:

Некоторые любят погорячее, или как снижение рейтинга США связано с перспективами глобальной борьбы за передел мира

Коррекция глобального мира – шанс для России?

«Христианская политэкономика» – X заседание Московского Евразийского Клуба

Читать далее...

Евразийцы предостерегают Медведева от непродуманной национальной политики

Вчера Дмитрий Медведев на встрече с представителями молодежи в МГУ обсуждал рецепты налаживания в стране межнационального согласия. Он поддержал идею создания федерального агентства по межнациональным отношениям, а также форума представителей разных национальностей.
Как сообщает КоммерсантЪ в ходе дискуссии со студентами было предложено создать федеральное агентство по межнациональным отношениям или форум с участием представителей национальных меньшинств, которые Дмитрий Медведев мог бы возглавить «неважно в каком качестве». «В каком качестве, имеет значение. Если я на пенсию уйду, то не получится»,— засмеялся президент и пообещал подумать.

Настроение президенту несколько испортило выступление участника «из маленькой башкирской деревни, которой даже нет на карте». Он сообщил Дмитрию Медведеву, что при новом главе Башкирии Рустэме Хамитове «появилось неведомо откуда много террористических группировок и сайты, которые сеют межнациональную рознь». «Я полагал, что нынешнее руководство старается проблемы решать. Но получается, все не так хорошо,— озадачился Дмитрий Медведев.— То, что вы сказали, это дополнительный повод проанализировать ситуацию в республике и как она управляется». Правда, тут же у господина Хамитова нашлись и защитники. Одна из участниц возразила, что, напротив, «с приходом нового президента-единоросса» межнациональные проблемы стали решаться.

Автор "мезоэтноса" "Советский народ" Юлиан Бромлей

А один из участников, который оказался по происхождению американцем и корреспондентом Russia Today, решил сам задать президенту вопрос: «Какая идеология может объединить нас, русскоговорящих?» В качестве успешного примера решения национального вопроса он привел СССР. «Была единая общность — советский народ. И мы должны идти к тому, чтобы создать что-то подобное, но на других началах. Гражданин любого государства должен ощущать себя представителем страны. А потом уже этноса. Иначе государство разваливается на части»,— ответил Дмитрий Медведев.

Центр Льва Гумилёва напоминает, что автором идеи создания государства-нации «советский народ» был никто иной, как академик Юлий Бромлей — яростный оппонент Льва Гумилёва. За открытие так называемого «мезоэтноса Советский народ» Бромлей получил государственную премию. А через десятилетие после «открытия» «Советский народ» приказал долго жить. На справедливую критику Гумилёва, утверждавшего, что структура этноса и этногенез гораздо более сложные и многомерные явления, чем это кажется госакадемикам и госчиновникам Бромлей и иже с ними отвечали откровенной травлей учёного.
Сегодня президент Медведев решил взять идеи Бромлея на вооружение. Крах Советского Союза и «советского народа» его не пугает. Соизмерять права народов и интересы государства Медведев не собирается. Его новейший националистический подход неизбежно приведёт к унижению Этнического в противовес интересам Государства и, как следствие вызовет ответную реакцию народов России. Эти процессы (которые никакой чиновник прогнозировать и проконтролировать не сможет) способны взорвать Российскую Федерацию, как когда-то СССР. Поэтому Центр Льва Гумилёва вынужден предостеречь Дмитрия Медведева от непродуманных действий и заявлений.

Читать далее...

В МГИМО обсудили портрет истинной евразийки

Сегодня в  обществе существуют самые разные взгляды на место женщины в мире : от радикальных феминистических до консервативных патриархальных. Такая палитра мнений порождает множество дискуссий о том, какой же в действительности должна быть современная женщина. Новый взгляд на эту проблему сквозь призму евразийства постарались представить участники круглого стола «Образ женщины в евразийстве», состоявшегося 17 октября в МГИМО.

Айгерим РыскуловаВначале хочется вкратце пояснить, что же такое евразийство. Итак, евразийство – это философско-политическое течение, получившее свое имя за ряд особенных положений, связанных с историей России-Евразии — уникального “континента”, возникшего на территории “центрального” домена Евразийского континента (географического). Основная идея классического евразийства: Россия — это не Европа и не Азия, а совершенно самобытная страна – континент “Евразия” с преобладанием в ней не европейского, а “азиатского”, более органичного для нее начала. Классическое евразийство было развито в XX веке Л.Н. Гумилевым, сформировавшим идею русско-евразийского сверхэтноса, состоящего из восточных славян, угро-финнов, тюрков, монгол, и др. Для современной России, задыхающейся без разумной идеологии, запутавшейся в собственной истории и  погрязшей в межнациональных дрязгах, философия евразийства может стать настоящим спасением.

Мария ПероваНо вернемся непосредственно к мероприятию. Небольшое, но дружное общество собралось в 1039 аудитории, чтобы выслушать докладчиков и дискуссионным путем создать идеал женщины-евразийки.  Собрание открыла зампред Евразийского клуба МГИМО, студентка 2 курса Факультета Политологии МГИМО Мария Перова, которая представила гостей и обозначила главную проблему современных женщин: в нынешнем, освобожденном от прежних стереотипов обществе, они могут позволить себе выбрать самые разные роли, что порождает противоречия. Многие женщины выбирают карьеру в ущерб семейным ценностям, но делает ли это их счастливыми? Мария предложила посмотреть на этот вопрос  с позиций евразийства, которое часто дает нам ответы в самых трудных экономических, социальных и исторических ситуациях.

Елена МардаеваПосле небольшого вступления настало время первого доклада, который представила Елена Мардаева, генеральный директор продюсерского центра «East brand», организатор межрегионального конкурса «Московская краса Бурятии». Она обрисовала образ евразийской женщины с азиатской стороны, выделив в числе главных ее особенностей почитание мужчин как сильной половины человечества – защитников рода, преданных домашнему очагу.  В качестве образца идеальной женщины Елена привела национальную азиатскую героиню —  легендарную Шаганэ (вспомним Сергея Есенина), красивую физически и духовно, целомудренную и верную. Наконец, завершая свое замечательное, весьма эмоциональное выступление, она обратила внимание присутствующих на общую мечту всех обитателей евразийского пространства – мечту о гармонии между людьми, проводниками которой являются, без сомнения, женщины.  С этими словами Елена передала слушателям альбом с фотографиями бурятских красавиц – участниц конкурса «Московская краса Бурятии» и поделилась своими планами организации конкурса «Мисс Евразия».

Павел ЗарифуллинТему красоты, любви  и гармонии развил и следующий выступающий –Павел Вячеславович Зарифуллин, этнолог,  Директор Центра им. Л.Н. Гумилева. Повторяя мысли известных философов В.Розанова и Н. Бердяева, он отметил, что Россия несет в себе женское начало и поэтому может преобразовать мир только через духовность и красоту, а не войны или соревнования с мировыми капиталистами. На разнообразных примерах истории евразийской цивилизации, начиная со скифских времен, выступавший Павел Вячеславович доказал, что главный священный персонаж русской истории – женщина. Самым запоминающимся из них стал факт о православных храмах, более 60 % которых посвящено не Иисусу Христу, не апостолам, а Пресвятой Богородице. Она издревле считалась покровительницей святой Руси. В разных областях почитают различные ее ипостаси, такие как главная хранительница и защитница. Более того, известен интереснейший случай: в 1917 году, после падения монархии  была найдена икона Державной Божьей матери – своеобразный символ того, что в то страшное время Богородица лично взяла на себя ответственность за Россию.

Кроме того, Павел Вячеславович привел одно очень занимательное историко-лингвистическое доказательство важности женского образа в России – палиативность (мягкое, женское произношение) евразийского языкового союза.

Полина Галушко и Булат ХисамутдиновПродолжая тему, один из главных евразийцев страны рассказал о  национальной российской философии. По его утверждению, русские мыслители во все времена пытались многое дать миру, но их идеи были неорганичны и содержали, в основном, критику России. Единственной национальной философией стала софиология, возникшая в конце XIX века благодаря Владимиру Соловьеву. Это  учение о Софии – духе премудрости, преображающем весь мир через духовную красоту и объединяющем все народы. Таким образом, считается, что софиология – философия женскости. Софиологи и русские писатели Серебряного Века уделяли в своих творческих поисках Святому Духу, как живому и преобразующему Началу Святой Троицы. Святой Дух — женское начало Троицы (в частности, в языке Библии – арамейском Святой Дух имеет женский род).

На вопрос об его идеальном образе женщины, Павел Вячеславович  ответил знаменитыми строками Некрасова, указав, что русская женщина несет в себе русскую идентичность, русского Бога; она и мать, и хозяйка, способная выдержать двойную нагрузку.  Для самого докладчика идеалом является Родина-мать в городе-герое Сталинграде, силой своей любви  сумевшая поднять миллионы мужчин страны на ее защиту.

Участники круглого стола Молодой ЕвразииОтвечая на вопрос о перспективах развития евразийства в целом, Зарифуллин, разумеется, не мог не упомянуть об инициативе премьер-министра РФ Владимира Владимировича Путина о создании Евразийского Союза (ЕАС). Сам Павел Вячеславович, несмотря на шум вокруг этого проекта (начиная от обвинения Путина в попытке реставрации СССР и заканчивая обвинениями его же в использовании данного предложения как инструмента предвыборной кампании), считает, что премьер вполне искренен в своих намерениях. Однако нужно помнить, что Евразийский Союз не должен быть только лишь экономическим или политическим, главная его основа –философия любви и братства родственных народов, которые, объединившись, смогут преобразовать находящееся в духовном и экономическом кризисе человечество.  Кроме того, создание союза – это своего рода революция, но в случае с евразийством – революция любви. Ведь строить ЕАС будут не косные чиновники, а энтузиасты, несущие в сердце любовь к русскому Северу и казахским степям, балтийским побережьям и вершинам Кавказа. Павел Вячеславович многократно подчеркивал эту чудесную мысль: евразийство – идеология любви, и поэтому роль русской женщины в нем принципиальна.

Наталия ЗарубинаЗакончив свое выступление, П. Зарифуллин уступил место за кафедрой другому специальному гостю – Н.Н. Зарубиной, д. фил. н., профессору Кафедры социологии МГИМО. В своем лаконичном, но емком докладе она представила последние данные опросов, проведенных Московским Институтом Социологии. Эти данные не могут не радовать: несмотря на быстрые изменения в обществе (не всегда в лучшую сторону), опросы показывают, что на первом месте для россиянок не модернизация или политика, а семья и счастье детей. Еще более примечательный факт – это лидерство патриархальной семьи, как желанной формы обустройства домашнего очага (на втором месте – консенсусная семья – с равными обязанностями мужа и жены). Таким образом, роль женщины как матери и хранительницы очага по-прежнему исключительно востребована в нашем обществе. Разумеется, образ современной женщины полимерен, абсолютный патриархат канул в Лету, но ответственность за семью, приоритет семейных интересов над  личными —  это тот ресурс, то богатство, которое мы должны бережно хранить.

Федор Чудин-Курган и Айгерим РыскуловаСлушатели поблагодарили Наталью Николаевну за познавательное и оптимистическое сообщение. Тему разностороннего женского образа в целом и в евразийстве подхватила Кристина Могиллар, Председатель Британского клуба выпускников в России и специалист по гендерной психологии. Из ее уст прозвучало вполне логичное, но все же довольно шокирующее заявление о том, что женщина последние 1000 лет живет в мужском мире и вынуждена подстраиваться под его законы. Отсюда и проистекают все женские проблемы: дисбаланс, неуверенность в себе, незнание своих возможностей и многое другое. На вопрос о методах выхода из этой практически безвыходной ситуации (целый мир ведь не перестроить!) Кристина посоветовала начать познавать себя, не стараться жить чужой жизнью и менять себя изнутри, тогда изменится и окружающая реальность. Вдобавок она раскрыла большой секрет:женщина – невероятный источник энергии, которая в прошлых веках использовалась лишь на 20-30% и которой вполне хватает и на дом, и на карьеру, и на творчество. То есть женщине совершенно не обязательно запирать себя в четырех стенах, она способна успеть все – нужно лишь поверить в себя.

Яркая и живая речь психолога-практика заставила участников Круглого стола забыть обо всем на свете, в том числе и о времени. А оно, между тем, подходило к концу. Оставалось несколько минут для последнего доклада, который представил активист евразийского движения«Молодая Евразия», знаток метафизики Иван Мельник. Женский пол и мужской пол – это только половинки человека, целого творения божьего. Поэтому их стройный союз создает проекцию божественной реальности в наш мир. В отношениях действует закон переливающихся сосудов: если женщина не транслирует свою энергию, ее перенимает мужчина, нарушая божественный баланс. Как только русская женщина начнет транслировать в мир свою истинно женскую природу, мужское начало в Росиии восстановится, и воцарится порядок.

На этой жизнерадостной ноте теоретическая часть закончилась и участники перешли к обсуждению итогов Круглого стола, в процессе которого выяснилось, что у каждого создался свой, неповторимый образ евразийской женщины. Впрочем, по одному пункту все же удалось достигнуть согласия: женщина в евразийстве – это, непременно, счастливая женщина.

Юрий КофнерКруглый стол, организованный Клубом Евразийской интеграции МГИМО при поддержке центра Л.Н. Гумилева в рамках общественного движения «Молодая Евразия» – лишь одно звено из цепи мероприятий подобного рода. Как сообщил председатель Клуба Юрий Кофнер, «в дальнейшем, планируется расширять пропаганду евразийства самыми разными методами, к примеру, сейчас создается сайтy-eurasia.su, есть намерение создать Евразийские Клубы в МГУ и МГТУ им. Баумана».

Участники Клуба искренне горят своей идеей, верят в ее ближайшее осуществление. И это действительно здорово!

Мария Прокофьева

Клуб Евразийской интеграции МГИМО


 

Читать далее...

Русский простор и норвежские фиорды

Продолжение великолепного исследования поморского этнографа Николая Теребихина

Пространственный менталитет народов Европейской Арктики

Раскрыть глубинные типологические различия норвежского и русского языков пространства помогает идейное наследие Н.А. Бердяева — проникновенного иссле­дователя географии русской души: «Русской душе не сидится на месте, это не мещанская душа, не местная душа. В России, в душе народной есть какое-то бес­конечное искание, искание невидимого града-Китижа, незримого дома. Перед рус­ской душой открываются дали, и нет очерченного горизонта перед духовными ее очами. Русская душа сгорает в пламенном искании правды, абсолютной, божествен­ной правды и спасения для всего мира и всеобщего воскресения к новой жизни. Она вечно печалуется о горе и страдании народа и всего мира, и мука ея не знает утоления. Душа эта поглощена решением конечных, проклятых вопросов о смысле жизни. Есть мятежность, непокорность в русской душе, неутолимость и неудовлетворимость ничем временным, относительным и условным. Все дальше и дальше

должно идти, к концу, к пределу, к выходу из этого «мира», из этой земли, из всего местного, мещанского, прикрепленного»24.

«Русский человек с большой легкостью духа преодолевает всякую буржуаз­ность, уходит от всякого быта, от всякой нормированной жизни. Тип странника так характерен для России и так прекрасен. Странник самый свободный человек на земле. Он ходит по земле, но стихия его воздушная, он не врос в землю, в нем нет приземистости. Странник — свободен от мира и вся тяжесть земли и земной жизни свелась для него к небольшой котомке на плечах. Величие русского народа и при-званность его к высшей жизни сосредоточены в типе странника»25.

«В русском человеке нет узости европейского человека, концентрирующего свою энергию на небольшом пространстве души, нет этой расчетливости, экономии про­странства и времени, интенсивности культуры… <…> Ширь русской земли и ширь русской души давили русскую энергию, открывая возможность движения в сторону экстенсивности»26. Внешнюю безграничность русского пространства «можно рас­сматривать, как внутренний, духовный факт в русской судьбе. Это — география русской души» (там же).

К норвежцам как носителям традиций европейской культуры вполне приложи-ма характеристика западновропейского пространственного менталитета, данная Н.А. Бердяевым: «Западноевропейский человек чувствует себя сдавленным малыми размерами пространства земли и столь же малыми пространствами души. Он при­вык возлагаться на свою интенсивную энергию и активность. И в душе его тесно, а не пространно, все должно быть рассчитано и правильно распределено»27. Это тип секуляризованного, рационального, интенсивного освоения пространства внешнего мира с целью его утилитарного использования в личных интересах культуртрегера. Поэтому главным героем европейского открытия мира является отдельная, секулярная, полагающаяся только на самое себя личность, воплощенная в образе Робинзо­на, создающего на необитаемом острове упорядоченное, комфортное пространство старой Европы.

Ярчайшим примером норвежской арктической робинзонады является культур­трегерская деятельность норвежского колониста, который своими собственными руками, своим методичным, упорным трудом превратил дикий мурманский остров Кильдин в процветающий, образцово-показательный уголок Норвегии. Историю создания этой колонии, культуртрегерский подвиг «кильдинского короля» прекрас­но описал М.М. Пришвин, который восторгался высочайшим уровнем культуры норвежского освоения Арктики: «Все путешественники с любопытством смотрят на эту одинокую колонию норвежца на громадном пустынном полярном острове. Всех поражает это благоустройство; все ожидают, когда появится на пароходе этот коло­нист-норвежец, прозванный Кильдинским королем. Но из всех этих путешественни­ков в настоящую минуту, только я один понимаю и оцениваю вполне значение этой колонии на Крайнем Севере.

Нужно вот так, как я, поскитаться то пешком, то на лодке месяца три по Северу, чтобы понять это. Я приучил уже себя к чувству сострадания к людям Крайнего Севера. Я привык думать, что люди здесь, как эти несчастные деревья, мало-помалу должны сойти на нет, что красное полуночное солнце — лампада у гроба умершей природы. Теперь я смотрю на колонию Кильдинского короля и думаю, что для человека этой естественной границы нет, что он может жить и за гранью, что он — человек, он выше природы. Лет тридцать тому назад, рассказывают нам, сюда при­был из Норвегии колонист с большой семьей, малолетними детьми и поселился на этом острове. У него не было никаких средств для жизни, так что вначале он стал промышлять рыбу на обыкновенной русской шняке, но переделав ее так, чтобы можно было бежать против ветра; для этого ему нужно было только изменить киль и устроить косые паруса. Благодаря этому, в случае шторма, ветра с берега, он мог возвращаться домой. Жил сначала в каюте от старой елы, но скоро из прибитых морем к острову деревьев (плавуна) устроил дом. И так из года в год стал жить лучше и лучше, промышляя то рыбу, то морских зверей. Дети — пять сыновей и шесть дочерей — выросли такими же здоровыми, как отец, и промысел, конечно, стал во много раз успешнее. К концу жизни старика образовалась на острове Киль-дин целая колония с листер-ботами и моторными лодками. Простая, несложная история. Но сколько в ней внутренней силы! Хорошо бы посмотреть поближе, вгля­деться в быт, всмотреться во внутренний механизм, узнать, почему у нас, при всем этом геройском плавании на льдинах по океану, на киле лодки, в общем, не остается как-то соответственного этой стихийной жизни чувства уважения к человеку. — Как они там живут внутри этих домов? — спрашиваю я знакомого русского помора. — Хорошо живут! — отвечает он. — На море он спокоен, потому что на боту у него палуба, каминчик, всегда он на море, всегда он при доме. Прибежит к берегу, и там хорошо: на окнах занавески вязаные, и стол с накидочкой, безделушки на столе, альбом, по стенам зеркала, стулья венские, хоть и не венские, а вроде венских, музыкальный ящик в пятьсот рублей. Живут и жить собираются»28.

Культуртрегерское подвижничество «кильдинского короля», в одиночку осваи­вающего дикое пространство Арктики, превращающего его в окультуренный мик­рокосм норвежского фюлька, — это одно из частных проявлений норвежского про­странственного индивидуализма. Обсуждая проблему языковой политики в Норве­гии, норвежцы сами говорили о себе: «Мы ведь индивидуалисты. А в этом случае законен диалект любой долины, любого фиорда, жаргон любой группы людей, и даже больше — каждый человек волен выдумать свой, одному ему понятный язык»29.

Однако норвежский пространственный менталитет наряду с общеевропейскими универсалиями обладал и собственным измерением, что проявлялось в его амбива­лентности, двойственности. Норвежская культура имела две взаимодополняющие ипостаси. Замкнутому, камерному, клеточному микрокосму «культуры фиордов» противостоял открытый, распахнутый миру макрокосм морской культуры. Море для норвежцев — это «иной» мир их культуры. Он настолько отличается от замкнутого микромира фиордов, что при выходе в открытое море норвежские рыбаки начинают говорить на особом «морском» языке: «Издавна рыбаки здесь считали, что духи, населяющие море, не терпят человеческой речи. А если услышат ее — разгонят всю рыбу. Поэтому на море, переговариваясь, рыбаки неузнаваемо искажали обычную норвежскую речь» (там же). Искажение речи при выходе в море связано, конечно, не столько с магией слова, сколько с универсальным религиозно-мифологическим восприятием моря («иного мира» вообще) как перевернутого, инвертированного пространства. Переход в иной мир сопровождался изменением принятых стереоти­пов поведения на противоположные, что, видимо, объясняет, как в эпоху викингов мирные жители фиордов при выходе в море превращались в жестоких воинов-берсерков и пиратов-купцов. Двумирность норвежского пространственного мента­литета, его одновременная замкнутость на самое себя и распахнутость миру отра­зилась в деяниях двух великих сынов Норвегии — Бьёрнстьерне Бьёрнсона и Фри-тьофа Нансена, в которых «с наибольшей силой воплощены типические черты норвежского национального характера»30.

Открытость «иного» (морского) мира норвежской культуры и являлась тем, что сближало ее с беспредельностью пространства русской души. Интуитивное чувство этой близости лежало в основе норвежского национального самосознания, породив­шего своеобразную «матрицу» этнических корреляций между народами Скандина­вии и другими европейскими народами. Норвежцы «не зря говорят, что датчанин — это француз Скандинавии, швед — англичанин Скандинавии, а норвежец — это русский Скандинавии»31. Русофильство норвежцев, доходящее до их «русоподобия», абсолютно созвучно встречному «норвегофильству» (норманнизму) русской души. Однако если для норвежцев «русская» широта и открытость национального характера являлись лишь обратной (морской) стороной их замкнутой (материковой) культуры, то широкая география поморской души выражает независимую от харак­тера пространства открытую, всечеловеческую сущность русской культуры.

Северно-русский (поморский) пространственный менталитет — это усиленный, предельный вариант (диалект) русского языка пространства. Харизматическими ли­дерами, точнее, духовными вождями русского народа, его «светильниками» и «не­угасимыми лампадами» были люди, достигшие высот святости. Подвижничество святых, преобразивших дикие земли Севера в святое царство Северной Фиваиды, легло в основу северно-русского пространственного менталитета: «В русских свя­тых мы чтим не только небесных покровителей святой и грешной России: в них мы ищем откровения нашего собственного духовного пути. Верим, что каждый народ имеет собственное религиозное призвание, и, конечно, всего полнее оно осуществ­ляется его религиозными гениями. Здесь путь для всех, отмеченный вехами герои­ческого подвижничества немногих. Их идеал веками питал народную жизнь; у их огня вся Русь зажигала свои лампадки. Если мы не обманываемся в убеждении, что вся культура народа, в последнем счете, определяется его религией, то в русской святости найдем ключ, объясняющий многое в явлениях и современной, секуляри­зованной русской культуры»32. Поэтому русский тип освоения арктического про­странства отличается прежде всего своим глубинным религиозно-духовным харак­тером, не ставящим перед собой никаких утилитарных целей. Понятие «освоения» (в современном смысле слова) к нему неприложимо. Это скорее землепрохождение, странничество, для которого характерно экстенсивное (в принципе — беспредель­ное) освоение пространства внешнего мира с целью его включения во внутренний строй народной души. Главный герой русского освоения просторов Севера — это странник, который мучим духовной жаждой обретения «нового неба и новой зем­ли» — Обетованной Земли Царства Небесного. Именно этот религиозный порыв к святости, духовная жажда «новой земли», которая могла оказаться чаемой Землей Обетованной, и лежал в основе северно-русского пространственного менталитета, впитавшего в себя святоотеческую заповедь: «страннолюбия не забывайте». Стран-нолюбие — это один из ключевых образов-архетипов пространства русской души. Он включает в себя представления о «странности» как неотмирной инаковости, чуждой ценностям мира сего. «Странность» — это и недостижимая даль Святой Земли, к которой устремляется нуждающаяся в ней душа «нищего духом» странни­ка. Поэтому страннолюбие, то есть любовь к странствованиям и к странствующим, связано с образом вечного, «очарованного» странника, скитающегося по неиспове­димым путям Божественного Промысла в поисках дальней преображенной страны «нового неба и новой земли». «Максималист в служении идее, он мало замечает землю, не связан с почвой — святой беспочвенник <…>. В терминах религиозных, это эсхатологический тип христианства, не имеющий земного града, но взыскую­щий небесного. Впрочем, именно не небесного, а «нового неба» и «новой земли»»33. В русских отщепенцах, бегунах, странниках «живет по преимуществу кенотический и христоцентрический тип религиозности, вечно противостоящий в ней бытовому и литургическому ритуализму. Эти кенотические силы народной религиозности были освобождены вместе с расколом XVII века, то есть вместе с утратой церковной цельности»34.

Образ скитальческой, бродяжнической Руси нашел свое предельное выражение в идеологии старообрядческой секты «бегунов» («странников»), оказавшей большое воздействие на формирование духовных идеалов и ценностей культуры Русского Се­вера. Особое распространение «странничество» получило в Каргопольском крае и представляло собой «своеобразный реликтовый заповедник древнерусской культу­ры»35. Реликтовость, архаичность странничества, как и всего старообрядчества в це­лом, имела, безусловно, вторичный характер, порожденный оппозиционным диалогом ревнителей древнего благочестия с официальной никонианской Церковью. Старооб­рядческие общины, функционировавшие в «аварийном режиме» (А.Ф. Белоусов), опираясь на древнерусские традиции, создали новый, вторичный, вариант древнерус­ской культуры, в которой святоотеческие идеалы страннолюбия были воплощены в странническом образе жизни, предполагавшем полный уход от мира сего и постоян­ное скитальчество по странноприимным «пристаням» Земли Обетованной36. Именно этот образ страннолюбия, претворившийся в странные для иноземца черты нацио­нального характера русского человека, в его стиль жизни, и определял особенности поморского освоения арктического пространства. Страннические искания «последней правды» не предполагали заботы о земном жилище. Отсюда — поражавшая домови­тых норвежцев безбытность русского арктического бытия.

Имманентная тяга норвежцев к созданию уютного, комфортного, расчлененно­го на клеточки индивидуального пространства выражалась в его избыточном укра­шении — раскрашивании яркими красками. Красочная праздничность норвежской архитектуры резко контрастировала с одноцветной будничной серостью архитек­турно-природных ландшафтов Русского Севера. Эта особенность архитектурного ансамбля северных русских деревень поразила исследователя карело-финского эпо­са Элиаса Лённрота, который совершил поездку по Каргопольско-Онежскому краю: «Здесь вообще не увидишь господской усадьбы, украшающей нашу сельскую мест­ность, равно как ни одного дома, покрашенного в красный цвет. Даже церкви не покрашены и, подобно всем прочим строениям, имеют естественный цвет дерева. Возле домов не достает огородов и зеленых лужаек, придающих особый уют фин­скому крестьянскому жилищу»37. Для Э. Лённрота как носителя западноевропейско­го (скандинавского) пространственного менталитета уютность сельского пейзажа связывается с его искусственностью, регулярностью, дополнительной украшенно-стью, которая противопоставляется русской естественности цвета, природности.

Отмеченные Э. Лённротом различия в цветовой символике сельских поселений Скандинавии и России отражают глубинные различия в аксиологии двух культур, двух языков пространства. Яркие краски норвежского дома подчеркивают неповто­римую индивидуальность его владельца, выражают общий настрой норвежского менталитета на завершенность, отдельность, выделенность, конечность. Напротив, бесцветность, серость, естественность, непроявленность русского пространства со­относится с представлениями о слитности, безраздельности, незавершенности, веч­ности.

Оппозиция «отдельного» и «слитного» отражает еще одно важное различие двух хронотопов, связанное с вертикальностью картины мира норвежцев и горизон­тальностью пространственного видения поморов. Вертикальность мировосприятия характерна вообще для любой морской культуры. СВ. Максимов, изучавший диа­лектную лексику русских поморов, писал: «Давно также известно мне было, что для приморского жителя все виды местностей делятся только на два рода: море и гору, и горой называет он высокий морской берег, и все, что дальше от моря, хотя бы тут не было не только горы, но даже и какого-либо признака холма, пригорка»38. Однако хотя поморский пространственный менталитет и включал в себя элементы верти­кальности, господствующим в нем оставалось общерусское, горизонтальное, плос­костное, равнинное мировосприятие, преображавшее чужое студеное море в родное русское поле.

Впечатляющим примером неустроенности, незавершенности, безбытности рус­ского быта является облик поморских станов на Мурмане, где стояли «уродливые избенки, догнивающие свой век под морскими дождями и снегами… избенки, кото­рых так много по всем островам и пустынным берегам северных морей России»39. Облик уродливых гнилых промысловых избенок, в которые набивалось «в крайних случаях по двадцати человек», резко контрастировал с добротным уютом домов нор­вежских колонистов Мурмана, у которых «занавесочки на окнах» и «венские стулья».

Разительный контраст между «красивыми постройками» норвежских колонис­тов и «полуразвалившимися избушками русских артелей» отмечал и В.В. Немиро­вич-Данченко40. Он был крайне поражен тем, что поморы, осознавая превосходство материальных условий жизни норвежских рыбаков, негативно относятся к самой идее заимствования чужого опыта, к перенесению на Русь «правильного», но чуж­дого образа жизни. Обосновывая свое неприятие бытовых стандартов чужой куль­туры, поморы ссылаются на то, что порядок их жизни предустановлен свыше Бо­жественным Промыслом, заповедями отцов и дедов («уж так заведено»; «разве мы норвежане какие, у нас по всему берегу так»)4‘. В «поморских ответах» звучит не рабская фаталистическая обреченность, покорность судьбе, а представление о не­зыблемости Божественного миропорядка, недопустимости его нарушения. Поморы хорошо знали и высоко оценивали материальный уровень жизни в «немецких» зем­лях, но превратиться в «немцев» они не желали и не могли.

Безбытность русского человека проявлялась в его беспредельной неприхотливо­сти и приспособляемости к любым, самым невероятным и невыносимым для дру­гих условиям и обстоятельствам жизни. Поэтому, по признанию немецкого военно­го специалиста по «русскому вопросу» В. Штрик-Штрикфельда, «русский всегда был очень хорошим солдатом — дисциплинированным, покорным судьбе и крайне неприхотливым»42. Эти черты характера русского солдата отмечал и Тур Хейердал, принимавший участие в освобождении Норвегии: «Наибольшее впечатление на норвежцев произвело то, что русские оставляли их полностью в покое. Немногие уцелевшие дома, сохранившиеся после военных действий, русские предоставляли норвежскому населению, а сами спали прямо на снегу. Это действовало совершенно невероятным образом на нас, норвежских солдат.

Было удивительно видеть это, так как у русских не было ни палаток, ни спаль­ных мешков. Они ложились обычно вокруг костра и не замерзали, а в особенно холодные ночи, когда полярное сияние светило на небе и когда все другие люди боялись буквально высунуть нос наружу, можно было слышать звучащее на чужом языке, за душу хватающее хоровое пение, прокатывающееся через долину. Это русские, невзирая на холод, плясали и пели вокруг костра, чтобы согреться…»43.

Так сильно поразившая норвежцев неприхотливость русского солдата, его спо­собность переносить любые тяготы и лишения военной жизни — это одно из про­явлений религиозного характера русского народа, для которого земные страдания были заповеданы и прообразованы крестными страстями Христа. Поэтому отсут­ствие порядка внешней жизни, который удовлетворял бы все земные прихоти и соблазны, восполнялся у русского человека его неотмирной страстностью, способ­ностью к любым «нечеловеческим» деяниям и поступкам. Примечательны в этом смысле суждения коренного помора — капитана парохода «Ломоносов» Ф.М. По­пова, который сравнивал морские традиции норвежцев и русских поморов: «Там куда осторожнее нашего: и суда лучше и хорошо оснащены, и порядок, а у нас одна отчаянность… Зато там нет той сметливости и удали, почему у нас, несмотря на дырявость судов, крушения редки; норвежец, понятно, в случае бури норовит уйти подальше от берега, а наши в случае неминуемого крушения норовят сами выки­нуться на берег и делают они это так ловко, что судно редко разбивается, а подчас, после того, просто потюкают топором, кое-что законопатят да замажут и норовят снова спустить и плыть дальше»44.

В рассказе поморского капитана, хорошо знавшего морские традиции Норвегии и Северной России, можно выделить ряд значимых культурно-типологических оп­позиций. Высокой технологии норвежского кораблестроения противопоставляется допотопный, топорный образ поморского корабельного художества. Глубоко разме­ренному, рационально устроенному порядку норвежского образа жизни противопо­ставляются какие-то совершенно иррациональные, немыслимые и невообразимые для иностранцев русская отчаянность, русская удаль и сметливость. Отчаянность, бесшабашность, смекалка русского человека позволяли ему с избытком покрывать пробелы и недостатки его технологической, материальной культуры, которая извеч­но пребывала в состоянии недоделанности, незавершенности. Если для человека, воспитанного в рамках европейской технократической цивилизации, гораздо легче выбросить старую вещь и заменить ее новой, то русский человек, впитавший в себя традиционную «культуру-веру» (A.M. Панченко), с завидным упорством будет заниматься реставрацией старины, ее любовным «поновлением». В соответствии с типично русской технологической логикой «латания дыр» ведут себя и поморы, которые после чудесного избавления от гибели, «потюкав», «подконопатив», «под­мазав» свою допотопную шняку, помолившись Богу, вновь смело пускаются в пла­вание.

Все эти архетипические свойства русского характера, выводимые из его рели­гиозной «страстности», не рассчитаны на нормальное, упорядоченное, человеческое существование. У «нормальных» европейских народов проявления подобной стра­стности возможны лишь в каких-то экстраординарных ситуациях, когда разрушает­ся привычный порядок вещей и возникает угроза жизни человека или социума. В этом случае «страстность» выступает как некое восполнение утраченных жизнен­ных потенций, как чрезвычайное дополнение к жизненной норме. В характере же русского человека отчаянность и удальство являются не какими-то окказиональны­ми восполнениями и дополнениями жизни, а самой этой жизнью, которая для рус­ского религиозного сознания всегда чревата смертью.

Различное понимание «последних» вопросов бытия в русской и норвежской культурах породило и разные стереотипы экстремального поведения в гибельных, пороговых ситуациях, когда жизнь ставится на грань смерти. Если норвежцы, руко­водствуясь здравым смыслом, рациональным мотивом спасения жизни, выходят во время шторма в открытое море, то поморы, предпочитая добровольную смерть, выбрасываются на берег. Различия в поведении норвежцев и поморов основаны не только на различной телеологии двух культур («жажда жизни» и «жажда смерти»), но и на глубинных отличиях их пространственных менталитетов. Если для норвеж­цев изначальной стихией, в которой они рождались и умирали, являлось Море, то для русских по происхождению поморов такой материнской, рождающей и погребающей утробой исконно являлось русское Поле, воплощавшее в себе религиозно-мифологический образ матери-сырой земли, которая образовывала своеобразный материк в археологических слоях русской жизни: «Это только снаружи кажется — Советский Союз, а копни глубже — Россия. Ну, а если Россию копнуть поглубже? Не будет ли ее основой мать-сыра земля?»45. Укорененность образа матери-сырой земли в русском пространственном менталитете отмечал и Н.А. Бердяев: «Огромная русская земля, широкая и глубокая, всегда вывозит русского человека, спасает его. Всегда слишком возлагается он на русскую землю, на матушку Русь. Почти смеши­вает и отождествляет он свою мать-землю с Богородицей и полагается на ее заступ­ничество»46.

В 1906—1907 гг. известный русский писатель и путешественник М.М. При­швин совершил поездку на Русский Север, где по заданию Русского географиче­ского общества он занимался собиранием фольклорных и этнографических материа­лов. Летом 1907 г. Пришвин побывал в Норвегии. Свои впечатления о встрече с русскими поморами и норвежцами писатель изложил в книге «За волшебным колоб­ком. Из записок на Крайнем Севере России и Норвегии».

«Записки» Пришвина являются уникальным этнографическим источником, по­скольку в них, наряду с личностным, авторским восприятием Русского Севера и Норвегии, раскрываются глубинные этнические стереотипы, определявшие процесс взаимодействия русской и норвежской культур в Северной Европе.

Описание своего пребывания в Норвегии Пришвин начинает с рассуждения о том, что между русской и норвежской культурами существует «какая-то внутренняя интимная связь». Истоки ее писатель видит в норвежской литературе, «так близкой нам, почти родной» и в том, что Норвегия играла важную роль в приобщении России к европейской культурной традиции: «Европейскую культуру так не обидно принять из рук стихийного борца за нее, норвежца. Что-то есть такое, почему Норвегия нам дорога и почему можно найти для нее уголок в сердце, помимо рассудка»47.

Следует отметить, что взаимопритяжение культур России и Норвегии просле­живается не только в сфере высокого искусства, но и в их так называемом тради­ционно-бытовом, народном или этническом слое. Весьма показательным в этом плане является наблюдение Пришвина о том, что в этническом сознании поморов сохранялось устойчивое представление о норвежцах как о самом лучшем народе среди европейцев. «На судах наши русские моряки встречаются и с англичанами, и с немцами, но всегда отдают предпочтение норвежцам: самый лучший народ нор­вежцы, слышал я сотни раз»48. Чем же объясняется приоритет норвежского в этни­ческих ориентациях поморской культуры?

Приблизиться к ответу на поставленный вопрос помогает описание Пришви­ным тех чувств и эмоций, которые он испытал в момент пересечения русско-нор­вежской этнической границы. «Я бывал не раз за границей, знаю это ощущение, но никогда не испытывал его так сильно, как теперь. Нигде, вероятно, и нет такого резкого перехода от случайного в жизни людей к чему-то общему, гармонично свя­занному. Нет ничего более контрастного, как мурманская жизнь поморов и норвеж­ских рыбаков, города Александровска и Вардэ»49. То эмоциональное потрясение, которое М.М. Пришвин испытал в пограничной зоне встречи двух культур, было порождено не какими-то особенностями его личностного мировосприятия, его ду­шевного склада. Напротив. Истоки этого «этнокультурного шока» уходят своими корнями в глубины русского национального самосознания, в этнические стереоти­пы восприятия Норвегии русским народом как «немецкой земли», выдвинутой не­посредственно на границы Святой, православной Руси. Глубинная стереотипность подобного восприятия Норвегии породила своеобразный «литературный этикет» жанра записок русских путешественников, которые буквально слово в слово повто­ряют описание своего шокового состояния, вызванного пересечением русско-нор­вежской границы. Русский дипломат Бухаров, путешествуя по Лапландии, с го­речью отмечал, что «нигде более, чем на русско-норвежской границе у церкви св. Бориса и Глеба, не встречается более разительной, тяжелой для нашего самолю­бия разницы между порядками, существующими в России и рядом в Норвегии»50. В словах русского дипломата интерес представляет не его собственная оценка двух разных культур (аксиология здесь вообще неуместна), а тот глубинный, неосознаваемый и самим автором религиозно-культурный подтекст, который может быть ос­мыслен в терминах этносемиотики русско-норвежской границы. Категория «грани­цы» — это одна из ключевых категорий культурологии, поскольку «вся культура — материал для сравнения, и любое сравнение образует факт культуры»51. Граница — это именно то пространство, где происходит встреча-сравнение культур, тот предел, где каждая из сравниваемых культур являет свою сущность в непосредственной, обнаженной форме. Поэтому на границе каждый факт той или иной культурной традиции обладает полем высочайшего семиотического напряжения, выступает обобщенным символом всей национальной культуры. Таким ключевым символом русской культуры, выдвинутой на свой последний рубеж, являлась церковь Св. Бориса и Глеба, которая вместе с другими православными храмами образовывала невиди­мую духовную границу российского православного царства на севере Европы. В пограничном строе православных святынь Северной России особо значимое место занимал храм, возведенный во имя первых русских святых — страстотерпцев Бори­са и Глеба. Выдвинутость образа Св. Бориса и Глеба на северо-западные рубежи русского государства обусловлена их восприятием на Руси как святых благоверных князей — покровителей Русской земли: «Последний парадокс культа страстотерп­цев — святые «непротивленцы» по смерти становятся во главе небесных сил, обо­роняющих землю русскую от врагов»52. Известно, что образы святых Бориса и Глеба были тесно связаны с образом св. Александра Невского — защитника Северной Руси от «немецких людей». Вероятно, именно эти религиозно-исторические конно­тации однозначно определили возведение храма во имя св. Бориса и Глеба на гра­нице Северной России и Норвегии как духовного форпоста русской культуры, встре­тившейся на Севере Европы с миром западноевропейской цивилизации.

На наш взгляд, именно это, обостренное ближайшим соседством, осознание глубочайшего контраста, принципиальной непохожести, инаковости двух культур и лежало в основе их взаимопритяжения, обоюдного интереса, продуктивного твор­ческого диалога. Две морские культуры, развивавшиеся примерно в одних и тех же природно-географических условиях, имели существенные типологические разли­чия. Эти различия осознавались и самими поморами, для которых статус норвеж­ской культуры был гораздо выше, чем их собственной, русской. «Все, что в Норве­гии, — хорошо, что в России — плохо»53. Отказ от признания ценностей своей культуры способствовал активному усвоению поморами стандартов норвежского образа жизни: «В Норвегии только и обучаемся, посмотрим на правду да на поря­док, на вежливость. Вот хоть бы команду взять. Пришел в Норвегу, якорь бросил, все как шелковые: пьяных нет, порядок, спят вовремя. Приехал в Архангельск, опять свое» (там же).

«Учебная» экскурсия в Норвегию входила даже в структуру поморского свадеб­ного ритуала: «Женки с нами первый год тоже на судах в Норвегу ходят, присмат­риваются». Пришвин отмечал, что медовые месяцы у поморов принято проводить в «Норвеге»54. Обучение норвежской культуре преследовало не только прагматиче­ские, но и символические цели. Поморы, осознавая себя в качестве отдельной, са­мостоятельной этнической группы, стремились к обособлению от материнской (ма­териковой) русской культуры. «Почему же вы отделяете себя от России? — говорил я. — Вы же русские. — Мы не от России дышим… впереди вода, сзади мох. Мы сами по себе. Смотри, какой народ, молодец к молодцу, а ваш что, мякинник»55.

Заимствование и использование образцов и моделей более престижной норвеж­ской культуры призвано было, с одной стороны, подчеркнуть социально-имуще­ственный приоритет поморов над «голоштанной», «мякинной» Русью, а с другой — символически обозначить особость поморской культуры, ее границы и ее этниче­ские ориентации. Подобным же образом зажиточный русский крестьянин, желая подчеркнуть свое превосходство над односельчанами, перестраивал свой быт («лад») на городской «манер».

Высоко оценивая норвежскую культуру, Пришвин тем не менее неодобрительно относился к поморскому норманнизму, усматривая в нем источник деформации са­мобытных, исконных начал северно-русской морской культуры. Говоря о поморах-норманнистах, писатель отмечал: «Это не те поморы, к которым лежит моя душа. Те совсем сливаются с стихией. Те плавают по океану на льдинах, подносят своему богу звериные шкуры и деньги за спасение, курят табак в океане на дне опрокину­той лодки. А эти — обыкновенные хитрые купцы, они тут подучиваются у норвеж­цев вместе со своими женками и устраиваются хорошо»56.

Представления Пришвина об истинных поморах связывались с образом стихии. Стихийность поморской культуры означала прежде всего ее сопричастность приро­де. Русский Север, Поморье осознавались Пришвиным как «такое далекое место, где человеческое дело соединяется с делом природы в неразрывное целое»57. Услы­шав рассказ старого помора о зверобойных промыслах, Пришвин мечтал отправить­ся с артелыциками-юровщиками на льдине, чтобы изучить «эту самобытную орга­низацию людей и зверей, похожих на человека».

Но стихийность поморской культуры заключалась не только и не столько в ее природосообразности, сколько, напротив, в несообразности, случайности, непред­сказуемости, алогичности порождаемых ею моделей поведения. Не случайно, что многие «причуды» поморов были непонятны не только иностранцам (норвежцам), но и самому Пришвину, которому неоднократно приходилось слушать рассказы о поморских «пошехонцах». Норвежцы как носители европейской морской культуры «с хохотом встречают русского помора на том судне, которое они давно забыли и которое в Норвегии можно встретить только в музее…»58.

С удивлением Пришвин узнал, что «до сих пор еще русские моряки не счита­ются с научным описанием Северного Ледовитого океана. У них есть свои соб­ственные лоции… описание лоции поморами почти художественное произведение. На одной стороне листа описаны берега, на другой выписки из Священного Писа­ния славянскими буквами. На одной стороне — рассудок, на другой — вера. Пока видны приметы на берегу, помор читает одну сторону книги; когда приметы исче­зают и шторм вот-вот разобьет судно, помор перевертывает страницы и обращается к Николаю Угоднику. Есть среди поморов, рассказывают мне, удивительные храб­рецы. Раз один старик пришел из Архангельска в Гаммерфест без компаса. «Как же так? — спросил консул. — Как же ты шел?» Помор указал рукой какое-то направ­ление. А раз было даже так, что один помор решил удивить Европу. Сделал почти совершенно круглую лодку, прицепил к ней паруса собственного изобретения и пустился океаном на Парижскую выставку»59.

В незамысловатых рассказах о поморских (пользуясь языком Н.С. Лескова) «левшах», «антиках», «очарованных странниках» ярко раскрываются особенности северной русской морской культуры, ее «национальный образ мира», ее принци­пиальные отличия от норвежской культуры. Эти отличия описывались Пришвиным как система противопоставлений случайного и общего (гармоничного), стихийного и культурного, хаотического и упорядоченного.

Наиболее ярким проявлением стихийности поморской культуры Пришвин счи­тал «слетуху» — «мурманский праздник», «мурманский заколдованный круг». «Пока ловится наживка и дует мягкий горный ветер, идет рискованная, почти героическая работа. Как только перестала ловиться наживка или подует морянка, так начинается тоскливое ожидание парохода с вином, пропивание всего заработанного и слетуха»60.

Стихийность поморской культуры являлась обратной стороной идеи святости, занимавшей центральное место в структуре русского национального самосознания. «Даже идея святости в ее «русском» варианте в разных культурно-исторических контекстах порождала такие явления, как пренебрежение сим миром и упованиеисключительно на иное царство, отказ от конструктивной деятельности и веру в спасение на пассивных путях, эсхатологизм и вышедший из-под контроля максима­лизм, приверженность к крайним ситуациям…»61.

Все эти «обратные» свойства русского национального самосознания ярко про­являлись в поморской культуре, причем даже в более усиленном варианте. Послед­нее объясняется рубежным характером поморской культуры, которая была проник­нута постоянным ощущением жизни на пределе, на краю мира («морем только и живешь, а сторона выходит самая украйная, у край моря сидим»). Пространствен­ный эсхатологизм поморской культуры, постоянное ожидание смерти и готовность к ней создавали благоприятные условия для распространения в Поморье эсхатоло­гической идеологии, которая предполагала отказ от ценностей мира сего, пренебре­жение к внешним условиям бытия человека и к самой его жизни.

В этом и заключалось одно из главных отличий поморской культуры от норвеж­ской. Если норвежская культура была направлена на созидательную, конструктив­ную деятельность по преобразованию, окультуриванию внешнего мира, то помор­ская культура ориентировалась прежде всего на освоение своего внутреннего мира, занималась исследованием и строительством своей души (не случайно, что наибо­лее тонкий знаток и носитель поморской традиции Б. Шергин сопоставлял строи­тельство корабля со строительством души).

Если норвежцы осваивали просторы Арктики, опираясь на морскую науку, то поморы, отправляясь в плавание, руководствовались логикой эсхатологического мифа, подвигавшего человека на открытие «Новой Земли» — нового мира. Не случайно поэтому, что поморские лоции представляли собой разновидность фольклорного предания, дополненного текстами Священного Писания, и что «водителем» («во-жем») поморов в их скитаниях по волнам студеного моря являлся Николай Угод­ник — «морской бог».

Вот это различие между наукой (материальным преобразованием внешнего мира) и религией (духовным преображением внутреннего мира человека) и определяло контраст норвежской и русской культур, способствовало установлению продуктивно­го диалога между ними. И если в процессе этого диалогического общения поморы обучались в Норвегии порядку внешней жизни, то норвежцы, в свою очередь, обуча­лись на Русском Севере порядку жизни внутренней, законам строительства души.

*   *   *

Страннический тип русского пространственного менталитета роднит его с шаманским языком пространства ненцев и лопарей-саамов. Шаман — харизмати­ческий лидер этих народов Арктики — являлся монопольным знатоком и храните­лем пространственной организации мироздания, главным путешественником и куль­турным героем. Однако, если шаман путешествует по хорошо известному, цикли­чески замкнутому, из ритуала в ритуал повторяемому пространству макрокосма, то русский странник устремлен в неизвестное. Подобно странствующему герою рус­ского фольклора, он идет «туда, не знаю куда» или «куда глаза глядят». Для шаманистского языка пространства не существовало никакой объективной внеположенной реальности, кроме вечной и абсолютной реальности собственной космологии, что в принципе не предполагало какого-то внешнего («технологического») освоения арктического пространства. В этом смысле шаманский тип освоения пространства близок русскому, странническому. Странник, хоть и «ходит по земле, но стихия его воздушная» (Бердяев). Однако, если шаман ищет подтверждения незыблемости, ус­тойчивости мира, то русский странник взыскует обрести преображенный мир «но­вого неба и новой земли». Мир странника развернут и устремлен в грядущее. Мир шамана свернут в космологический цикл. Поэтому шаманский тип освоения про­странства сводился к наложению мифологической географии космоса на реальную географию Арктики. География арктического пространства превращалась в ее кос­мографию, в пределах которой и развертывался циклический мифо-ритуальный сценарий жизни северных номадов — оленеводов, рыбаков и охотников.

Исходя из единой шаманистской парадигмы, ненцы и саамы создали глубоко различные, этнически своеобразные механизмы освоения арктического простран­ства и основанные на них стереотипы пространственного поведения.

Николай Теребихин

Читать далее...