Пространственный менталитет народов Европейской Арктики

(опыт сравнительно-типологического исследования)

Продолжение великолепного исследования поморского этнографа Николая Теребихина

Северная Фиваида

Выявление особенностей северно-русского традиционного пространственного менталитета предполагает сравнительно-типологическое изучение языков пространства в традиционных культурах народов Европейского Севера (ненцев, коми, лопарей, норвежцев и т. д.)- Подобное исследование имело бы и самостоятельную ценность, поскольку оно позволило бы выделить этнически своеобразные типы отношения к пространству и специфические механизмы его освоения.

Для раскрытия особенностей языка пространства северно-русской культуры необходимо прежде всего обратиться к характеристике особенностей ее формирования, которое происходило в процессе освоения русским народом суровых пространств «чудского» Севера. Проблемы генезиса северно-русской культуры тесно связаны с концепцией К.В. Чистова о соотношении «первичных» (традиционных) и «вторичных» форм культуры’. В частности, анализируя исторический возраст северно-русской архаики, он пришел к выводу о том, что «большинство явлений, общих для всей северно-русской зоны (типы жилища, традиционной женской одежды, общий характер обрядности, “эпический” характер фольклорной традиции, диалекты и т. д.), восходят не к древнерусским племенным и даже не к древнерусским локальным традициям, а формировались относительно позднее (как правило, в XIV—XV вв.) и были исторически вторичны»2. По типологии К.В. Чистова, генезис северно-русской архаики связан с регенерацией архаических форм культуры, происходившей в условиях освоения русским народом «украинных», пограничных земель, втягивавшихся в орбиту российской государственности. Процесс регенерации архаики проявлялся, в частности, в возврате к «золотому веку», к идеализировавшимся общинным архаическим формам хозяйственного, социального, религиозного быта3.

Исходя из общих рассуждений о регенерированных формах культуры, К.В. Чистов пришел к очень важному для нас выводу о том, что одной из самых существенных особенностей традиционной северно-русской народной культуры являлась «длительная продуктивность и значительное развитие сравнительно поздней “архаики” (вторичной по своему характеру)»4.

Концепция К.В. Чистова о «вторичности» северно-русской традиции, о ее огромном творческом, «порождающем» потенциале получила подтверждение и дальнейшее развитие в трудах Т.А. Бернштам, посвященных культуре русских поморов5. В частности, анализируя их традиционный календарь, Т.А. Бернштам пришла к выводу о том, что «праздничный год поморов в целом представлял собой чрезвычайно упрощенный, как бы выхолощенный вариант русского земледельческого праздничного календаря… В известном смысле это действительно так, но зато изучение поморского календаря, сложившегося в позднее время, дает нам возможность проследить живые процессы развития, трансформации древних праздничных обрядов и возникновение новых»6. Длительная продуктивность обусловила «живой» характер северно-русской «архаики», в отличие, например, от центральных земель Русского государства, где действительно архаические формы культуры превратились в «мертвые» окаменелости, в «археологические» раритеты и древности. Подобные различия обусловлены периферийным характером северно-русской традиции, ее отрывом от материнского лона русской культуры. Русский Север в силу своего пограничного положения в пространстве русской культурной традиции издавна считался и являлся ее наиболее заповедной частью, ее неприкосновенным древлехранилищем и животворящим источником. Народная культура Русского Севера — это русская культура, выдвинутая на свой последний рубеж, на предел своего существования, когда актуальным становится вопрос о ее существовании. В подобной «пороговой» ситуации любая культура мобилизует все свои внутренние («аварийные») ресурсы, включает механизмы самосохранения, связанные с обеспечением ее целостности и идентичности. В борьбе за выживаемость отбрасывается внешняя материальная оболочка культуры и резко повышается ее рефлективность, интровертность. Культура, функционирующая на пределе — исходе своего существования (подобно лиминальным существам ритуалов перехода), свертывается к своему «утробному» состоянию, возвращается к своим исходным основаниям, сужается до самосознания, до своей порождающей модели. Вот почему родовые черты «материнской» культуры в северно-русской традиции были не просто усилены (актуализированы), но сокращены и свернуты до полного обнажения ее конструктивного каркаса, до порождающей модели. Если в других землях Русского государства происходило затухание, омертвение архаических традиций, то перенесенная (в процессе колонизации) на Север глубинная модель русской культуры продуктивно порождала все новые и новые «тексты» культуры, которые были «квазиподобны» (К.В. Чистов) древнерусским образцам.

Моделирующие функции северно-русской народной культуры проявились в восприятии Русского Севера как «светлого», то есть святого. В этом смысле Русский Север выступает прообразом, символом всей России — Святой Руси и является той чаемой Землей Обетованной, на поиски которой устремлялась душа русского человека — инока и крестьянина, морехода и землепроходца. Поэтому открытие и освоение Севера, преображение диких лесных пространств в Северную Фиваиду — это прежде всего духовный подвиг русского народа, важный шаг на пути его самопознания, превративший Север из географического понятия в категорию религиозно-духовного характера.

Представление о народной культуре Русского Севера как об этом обобщенном образе (модели) всей русской жизни, как о воплощении всего священного космоса «русскости»: святости, царства и земства — наиболее полно раскрылось в организации земского самоуправления и в тесно с ним связанном религиозном характере северно-русской традиции, регенерировавшей в этом отношении родовые черты «материнской» русской культуры.
С позиций современной светской и православной культурологии, восходящей к трудам П.А. Флоренского, родовой генофонд русской культуры определялся соотношением трех видов человеческой деятельности: теоретической (мировоззрение), практической (хозяйство) и литургической (культ). «Ныне независимые друг от друга, они возникли путем распада некогда единой деятельности, теургии, в основе которой и лежит собственно культ, священнодействие. Культ — средоточие культуры…»7. Теургия «была реальным условием развития самопознания, родником жизни, всею деятельностью человека»8.

В настоящее время представления о культовом (теургическом) происхождении культуры являются достаточно хрестоматийными, и поэтому, чтобы не углубляться в пространную историографию сюжета, приведем высказывание одного из самых авторитетных православных историков — А.В. Карташева: «Культуры вообще “индивидуальны”, то есть национальны. Творец культуры — душа народа, а она формируется под сильнейшим влиянием сложившейся религии. Культура арабская — мусульманская, тибетская — буддийская, североамериканская — протестантская. Культура русская — православная… Без православного корня нет русской культуры, ибо без православия нет и русской души, родящей из себя культуру»9.

Однако в отличие от многих других, также религиозных по своей природе культур, для древнерусской традиции, по мнению В.Н. Топорова, была характерна установка на сакральность и даже на гиперсакральность всего жизненного уклада10. Сакрализация всех сфер жизнедеятельности проявилась «в уникальной (во всяком случае, по масштабам) соотнесенности народа и его высшего религиозного символа: крестьяне, христиане — крест, Христос — воскресать» (то же, с. 219). В жизни русского народа чисто профаническая сфера сельскохозяйственного цикла — крестьянская страда — прообразовывалась крестными страданиями Христа, а календарный недельный ритм воскресения запечатлял в своем названии прообраз спасительного Воскресения из мертвых (там же). Уникальность древнерусской традиции в степени интенсивности проявления ее религиозного ядра отразилась и в целеполагании (телеологии) русского народа, в формулировке им своих предельных и запредельных идеалов, нашедших обобщенное выражение в форме святости: «…Существует единая и универсальная цель (”сверхцель”), самое заветное желание и самая глубокая мечта и надежда — святое царство (святость, святое состояние, святая жизнь) на земле и для человека… сильно и актуально упование на то, что это святое состояние может быть предельно приближено (или даже само открыться, наступить) в пространстве и времени…»”.

На Русском Севере, как и в других «украинных» землях Российского государства, где происходила регенерация архаичных «общинно-артельных форм» и «религиозно-социалистических общин» (К.В. Чистов), стремление к святоотеческим идеалам реализовывалось прежде всего в «мирской» святости, в деятельности, связанной с устроением северного мира. Поэтому важнейшим путем приближения к недостижимому для простых мирян идеалу святости являлись разнообразные формы мирского послушания — служению миру. Подвижническое служение миру вырабатывало и особые каноны «святого» поведения, осмысляемые как смирение, предполагавшее полный отказ человека от собственнического «я», его соразмерность и жертвенную самоотдачу «миру».
Сакрализация мирского устроения, стремление мирян к построению своей «народной» Церкви, которая возрождала бы дух раннехристианских общин, ярко проявлялись в храмосозидательной деятельности «мира». Крестьянский мир на Русском Севере в XVII в. не только сам строил свои храмы, но из своей же среды избирал священников и церковнослужителей. Тем самым «мир» в своем соборном лице объединял функции строителя-собственника храма, священника-жреца, обетной жертвы и небесного ангела-хранителя, во имя которого возводился храм. М.М. Богословский в этой связи отметил очень важную особенность восприятия храма северными мирянами, которая заключалась в том, что владельцем церковного
имущества считался не приход, «а самый храм, в котором с непонятною уже нам теперь живостью воображения олицетворялся и с которым отождествлялся тот святой, чье имя храм носил»12. Здесь речь, конечно, должна идти не о «живости воображения», а о весьма архаичном религиозно-мифологическом отождествлении имени святого, самого святого, посвященного ему храма и собора мирян — прихода. То есть, по представлениям северных мирян, святой обитает не где-то в недоступных небесных сферах мироздания, а проживает здесь, рядом, на погосте (по меткому определению Н.С. Лескова — «за пазушкой»). Присутствие святого в самом сакральном центре мира («на погосте») повышало его святость, но в то же время снижало неземной нимб святости, содержало еретические соблазны «человекобожия»: «Не всегда обращают внимание на то, что эта “пансакральность” (”всесвятость”), по сути дела, ограничивает (или даже снимает) оппозиции Неба и Земли, божественного и человеческого, святого и профанического.

Небо как бы сходит на землю, и человек становится уже не просто образом, подобием и творением Бога, но как бы его воплощением, носителем божественных энергий (хотя бы в потенции, в идеале); ср. известные соблазны этого рода в истории христианства на Руси (”человекобожие”)»13.

Стремление северного мира к запредельным идеалам святости проявлялось в сакрализации хозяйственной деятельности, которая превращала обыденный крестьянский труд в страду, в трудовой подвиг, в подвижничество. В системе крестьянской аксиологии труд — это и наказание за первородный грех, но одновременно и путь к его искуплению, к преодолению в себе «ветхого» человека. Даже смерть требует большого труда. Об умирающем говорят, что он «трудится», и его смертный труд сопричастен трудной смерти Христа, через труд преодолевшего, поправшего смерть.

Трудовой подвиг северного крестьянина сближает его с трудническим послушанием монаха-инока. Не случайно поэтому, что северный мир видел идеал своего устроения в монастырском общежительстве как своеобразной теократической форме земского самоуправления, где «молитва соединяется с трудом, с трудовым подвигом». Стремление северных крестьян устраивать свою жизнь по образу и подобию монастырской нашло отражение в сакральном слое мирской лексики, где слово «монастырь» применяется к погосту и означает «место кругом церкви, кладбище»14. «Глубокая религиозность не удовлетворялась мирской религиозной общиной и мирским религиозным общением, она хотела испытать и увидеть примеры подвижнической жизни, даваемые монастырскими иноками»15. Стремление северных крестьян к обретению иноческого чина проявлялось в актах пострижения в монахи, в обетном трудническом послушании, в годичном посвящении — воспитании в монастыре мальчиков-подростков («годовиков»), что в принципе синонимично древнерусским обрядам инициации — «постригам».

Имманентная тяга северного мира к более высоким степеням святости породила такую гибридную и внутренне противоречивую форму религиозного общения, как «приход-монастырь», представлявшую собой комбинацию двух (близких по телеологии и структуре, но все-таки разных по характеру) религиозных общин, объединенных вокруг одного храма. Такой симбиоз, выражавший лишь потенцию к недостижимому крестьянскому идеалу, мог быть только временным, переходным состоянием на пути к образованию самостоятельных прихода и монастыря.

В XVII—XIX вв. в России под воздействием разнообразных причин начинают складываться новые, неканонические формы святости. Выдающийся русский историк и мыслитель Г.П. Федотов писал, что «возрождение духовной жизни в России принесло не только оживление старого опыта, но и совершенно новые на Руси формы святости. Такими следует признать старчество как особый институт преемственности духовных даров и служения миру; духовную жизнь в миру в смысле монашеского делания, соединяемого с мирянским бытом, и, наконец, священническую святость, питаемую мистическим опытом Евхаристии и духовничества»16. К этому следует добавить, что на Русском Севере (как, впрочем, и в ряде других мест на периферии государства) возникла еще одна скрытая форма святости — старообрядчество. Особая популярность и широкое распространение старообрядчества на Русском Севере объясняется рядом обстоятельств. Во-первых, старая вера в глазах северного мира обладала самоценностью уже в силу своей древности, священной старины. Северно-русская традиция, заново возродившая на новом месте древнерусский уклад жизни, осмысляла себя как первую и вся была пронизана этим первооткрывательским, первостроительным пафосом. Поэтому для северян сакральный авторитет «первоверы» был незыблем. Б.В. Шергин в своих размышлениях о собственном выборе веры предельно точно выразил конфессиональные пристрастия северного человека: «Я не рассуждал, есть ли Бог. Лет с семнадцати меня страстно занимала мысль: которая вера права? Старая, дониконовская, или “новая”, в которой я крещен. И много лет сердце мое склонялось в сторону староверия. Жил я в северном городе, где народ вообще уважает старину… Много лет страсть к древней иконописи и к древнему церковному пению, любовь к старому обряду были моей жизнью, слабохарактерность (это ли?..) помешала мне перейти к старообрядцам»17. Во-вторых, реформы Никона совпали с начавшейся во второй половине XVII в. цетрализацией и бюрократизацией жизни северных приходов, что привело к крушению устоев подлинно народной земской церкви на Севере. Поэтому борьба старообрядцев против никоновских «новин» рассматривалась северным «миром» как борьба за собственное существование. Старообрядчество нашло на Русском Севере не только идейную поддержку, но и готовые организационные формы для образования своих религиозных общин.
Северному «миру» с его вечными поисками «последней» правды была весьма созвучна эсхатологическая устремленность старообрядчества с его идеями приближающегося конца света и ухода из мира во имя спасения души. Поэтому не только сами старообрядцы, но и окружающие их миряне почитали старую веру как единственно святую и истинную. По существу, северный православный «мир» сливался со старообрядческой общиной, образуя уникальный, иерархически организованный религиозный микрокосм, выполнявший те же самые функции приобщения к более высоким степеням святости, что и приход-монастырь. Бывшие монастырские функции были в новое время переняты старообрядческим сакральным центром северного мира.

Старообрядческий космос был устроен иерархически наподобие духовной лествицы восхождения и распадался на ряд кругов-ступеней «верности». В центре его располагался «собор», образуемый самыми «староверными» членами общины. Второй круг, «избранных», составляли «мирские», то есть люди причастные старой вере, но пока еще «оглашенные», готовящиеся к переходу в «святой» круг соборян. За пределами мира истинной святой веры находился кромешный антимир Антихриста с его еретической никонианской церковью, безбожным государством, дьявольскими новинами и соблазнами.

Симбиоз северного «мира» и староверческого «собора», их иерархическая субординация предполагали возрастные взаимопереходы из «не-веры» в «веру» и наоборот. У красноборских крестьян, «по словам священника, большая наклонность к расколу: еще молодые люди, думающие об удовольствиях жизни, мало заботящиеся о спасении души, держатся православия и крестят детей своих в православную веру; но к 40—50-летнему возрасту, когда является потребность позаботиться о будущей жизни, большинство переходит в раскол…»18.

Там же староверы пугали стариков и старух, «что в церкви антихрист, церковь поганая, а из-за страха человек решается перейти в раскол, как к великой святыне, там строгий и пост, тысячные поклоны, по четкам молитва Исусова.
Как тут не уверуешь в такую святую жизнь. В такую святыню крестятся некоторые, не очень старые сразу не решаются — а вдруг еще согрешат — и откладывают крещение до полной старости, а некоторые делают завещание окреститься в веру при самой смерти»19.

По мнению северных мирян, официальное православие — это не истинная вера, она позволяет грешить, предаваться удовольствиям без страха Божия. Пребывание в такой православной вере рассматривается как уступка миру, вынужденный компромисс с ним. Истинная же старая вера предполагает почти монашескую святую жизнь.
Она строится на подлинном страхе Божием, поэтому, боясь согрешить, в нее, как в монашескую схиму, облекаются лишь на смертном одре.

Старообрядчество в XVII— XX вв., в условиях духовного кризиса православной церкви, возродило на Русском Севере затухавшие традиции древнерусской святости с ее идеалами ухода из мира, » пустынножительства, поисков небесного града. В своей статье, носящей символически емкое название «Взыскующие града», Н. Кондратьев прекрасно выразил духовную устремленность старообрядцев Русского Севера: «Все это обряды скажут. Да, обряды. Но кто поручится, что под грустное пение священных песен, при умиленных взорах на лики святых икон, ярко освещенных восковыми свечами, в этой торжественно-таинственной обстановке “борцов за свою веру” — душа их — простых людей — не “взыскует града Божия?” <…>
И приходится полагать, что за всем этим скрываются религиозные искания, стремление ко всему святому»20. Пространственные образы «взыскания града Божия», ухода в «безмолвную мать-пустыню» имели не собственно старообрядческое происхождение, но были изначально укоренены в северно-русском пространственном менталитете, формировавшемся под мощным воздействием образов и образцов древнерусской святости. Особенности северно-русского пространственного мировидения явно обнаруживаются при сравнении его с традиционными языками пространства других народов Европейской Арктики.

Николай Теребихин.

Читать далее...

…За освобождение Белуджистана

Корреспонденты нашего портала встретились с одним из лидеров Движения за освобождение Белуджистана, находящимся в настоящее время в Москве. В связи с тем, что все действия этого человека находятся под пристальным контролем пакистанских спецслужб, мы по соображениям безопасности не раскрываем его подлинного имени. В дальнейшем мы будем именовать его доктор Санаи.

Доктор Санаи является выходцем из семьи белуджийских аристократов. Находясь в Москве, он любезно согласился рассказать о ситуации в пакистанской провинции Белуджистан и возможных геополитических изменениях в Южной Азии.

-Расскажите, пожалуйста, о ситуации в Белуджистане. Из сообщений масс-медиа мы знаем о том, что существуют планы по переносу действий американского военного контингента в рамках т.н. афганской «антитеррористической кампании» в Белуджистан.

-Вы правы, в Белуджистане действительно сложилась сложная ситуация. Для того, чтобы понять ее, необходимо дать ретроспективный обзор нашей недавней истории. В 1947г. британские колонии в Индии получили независимость, после чего произошел раздел страны на два государства: индуистское (Индия) и мусульманское (Пакистан). В состав Пакистана англичане включили и ханство Келат, населенное белуджами. Однако дело в том, что Белуджистан формально никогда не входил в состав колонии Британская Индия! Келат был полунезависимым княжеством, находившимся в вассальной зависимости от Англии. Узнав о такой несправедливости тогдашний хан Келата отправился в Лондон, настаивая на создании независимого государства белуджей. Англичане ответили ему, что Белуджистан включен в состав Пакистана, т.к. белуджи – мусульмане, как и пенджабцы, синдхи, другие народы Пакистана. Хан резонно ответил, что при такой логике надо и Пакистану объединяться с другими мусульманскими государствами, например, Египтом или Ираком. В дальнейшем белуджи ощутили на себе все прелести единого государства. Их права игнорировались, язык и культура не получали развития, лучшие земли отнимались для колонистов из Пенджаба, а коренное население вытеснялось в пустыню.

Дважды белуджи поднимали крупные восстания: в 1963 и 1973гг. В 1973г. на восстание против правительственных войск поднялись 50 тысяч белуджей. В то время страна была ослаблена после неудачной войны с Индией и провозглашения независимости Бангладеш (до 1972г. Бангладеш входил в состав Пакистана в качестве провинции Восточный Пакистан – прим. ред.). Пакистанская армия находилась в деморализованном состоянии. Помощь Пакистану в подавлении восстания оказал тогдашний шах Ирана Реза Пехлеви. В состав Ирана тоже входят белуджийские земли и шах боялся, что сепаратизм перекинется на его территорию. Шах выделил тогдашнему пакистанскому пермьеру Зульфикару Али Бхутто 600 млн. долларов, беспрецедентную по тому времени сумму, на восстановление армии. Поселения белуджей в первый раз подвергались бомбардировкам с воздуха, в которых тоже принимали участие иранские пилоты.

Восстание удалось подавить, и многие деятели освободительного движения бежали в Афганистан, тогда еще к президенту Дауду. Находясь в Кабуле, мой отец установил контакты с советским посольством. Он просил у СССР помощь для создания независимого Белуджистана. После ввода в Афганистан советских войск мы действительно получили помощь. И белуджи не остались в долгу. Белуджи Афганистана оказали поддержку советским войскам в афганских провинциях Нимроз и Гильменд. Можно сказать, что «шурави» в Афганистане опирались в северных провинциях на таджиков и узбеков, в южных – на белуджей. В Пакистане белуджи не пускали на свои земли афганских моджахедов и даже вели с ними вооруженную борьбу.

-А как складывалась Ваша политическая деятельность после вывода советских войск из Афганистана?

— После вывода советских войск и смерти президента Зия уль-Хака многие пакистанские белуджи вернулись на родину. Тем более, что новый премьер Беназир Бхутто (ее муж Зардари наполовину белудж) даже пообещала Белуджистану автономию. В девяностые годы в пакистанском Белуджистане была ситуация неустойчивого равновесия. Все на что-то надеялись.
К сожалению, обещания властей оказались блефом. Ситуация еще более ухудшилась после прихода к власти генерала Мушаррафа, показавшего себя врагом белуджийского народа. В планы Мушаррафа входило даже разделение Белуджистана на три части. Северные районы должны были отойти к пуштунской Северо-Западной Пограничной провинции, южные приморские – к Синду, а коренное население планировали вытеснить в самые пустынные и бесплодные центральные районы. Одной из причин этого плана были наши природные богатства. Белуджистан по потенциальным запасам природного газа может соперничать с Алжиром. На нашей территории расположены крупнейшие в Южной Азии месторождения золота и меди (данная информация не является блефом. 1 июля в газете Asian Times появилась информация о том, что канадская компания «Бэррик голд» и чилийская «Антофагаста» планируют вложить в разработку золото- и меднорудного месторождения Рико Дик в Белуджистане 3 млрд. долларов даже вопреки предостережениям мировых консалтинговых агентств).

— Как вы прокомментируете строительство китайцами порта Гвадар на территории Белуджистана и настойчивое проникновение Китая в Пакистан в последнее время?

-Традиции китайско-пакистанского стратегического партнерства насчитывают уже более сорока лет. Китаю выгоден Пакистан и как стратегический союзник против Индии и как кратчайший путь транспортировки в Синьцзян углеводородов. Это можно осуществлять через Гвадар. Но обратите внимание: пакистанцы одной рукой отдают китайцам концессии на порт Гвадар, а другой позволяют американцам строить в Белуджистане крупный аэродром. Это обусловлено тем, что Пакистан хочет для поддержания своей геополитической стабильности опираться как на Китай, так и на США. Китай оказывает ему военную и дипломатическую помощь. Американцы и Саудовская Аравия предоставляют кредиты. Интересно, что пакистанская армия сражается с талибами на совей территории, но пакистанская разведка оказывает поддержку талибам в Афганистане.

-Возможно это делается потому, что Талибан – это пуштунское движение, а на территории Пакистана проживает более двадцати миллионов пуштунов. Пуштуны занимают видное место среди пакистанского офицерского корпуса, так что Исламабад просто не может не помогать талибам.

-Это действительно так, но здесь присутствует и еще один фактор. Пакистанская элита рассматривает Афганистан как свою зону влияние. Ее мечта состоит в том, чтобы создать конфедерацию в составе Пакистана и Афганистана, как это было во времена Великих Моголов и Бабура. Вообще пакистанские стратеги считают свою страну наследницей империи Великих Моголов (а опосредованно и империи Чингис-хана) и Арабского халифата. А значит их территориальные претензии распространяются и на бывшую советскую Среднюю Азию и Индию. В свое время, когда в 1999г. между двумя странами дело чуть не дошло до военного столкновения, генерал Мушарраф заявил индусам: хоть нас и меньше, и экономика у нас слабее, мы все равно вас победим. Во-первых, мы мусульмане и не боимся умереть, убитые воины в любом случае станут шахидами и попадут в рай. Во-вторых, в Индии есть пятая колонна Пакистана – 200 миллионов мусульман, а в Пакистане индийской агентуры влияния нет.

-Каковы, на ваш взгляд, перспективы российско-пакистанских отношений?

-Сегодня Пакистан, заигрывая со всеми соседями кроме Индии, хочет получить гарантии безопасности и от России. Я знаю, что начальник пакистанского Генштаба генерал Кияни приезжал в Россию и предлагал сотрудничество по широкому кругу вопросов: от борьбы с терроризмом и экстремизмом до сотрудничества в прокладке газопроводов. Дело в том, что сейчас рассматривается очень невыгодная для России перспектива постройки газопровода «Набукко» в Европу. Однако туркменский и казахский газ туда не пойдет. Единственный вариант – подключение к проекту Ирана. Пакистанцы говорят: «Давайте мы будем содействовать газопроводу IPI (Иран-Пакистан-Индия). Тогда весь иранский газ пойдет в восточном направлении и в Европе у вас не будет конкурентов. Но полностью доверять Пакистану нельзя. Он никогда не был другом России. Пакистанцы все равно будут конкурировать с Россией в ее бывших республиках в Центральной Азии и играть роль форпоста Саудовской Аравии на Среднем Востоке.

-Что бы Вы могли пожелать России?

-Более активно проводить свою политику на Ближнем и Среднем Востоке, в Южной Азии. России нельзя пассивно наблюдать за событиями. Вы должны быть сильнее и хитрее, воздействовать на ситуацию в Афганистане и Пакистане. Стратегия американцев состоит в том, чтобы окружить Россию проблемными зонами в СНГ (Грузия, Украина, Белоруссия), чтобы вы думать забыли обо остальном мире и стали второразрядной державой с постоянными проблемами на границах. А потом они будут переносить нестабильность внутрь ваших границ: на Северный Кавказ, в Чечню, Татарстан, на Дальний Восток. России нужна наступательная, а не оборонительная политика.

 .

Читать далее...

Русская Ризома за Кавказский Центр

Начало

Кавказ мужественный, агрессивный и вертикальный. Кавказские мужчины красивы и статны, гордо «несут себя». Казалось бы, на Кавказ должна стремиться Любовь, ведь как таких людей не любить? Но Любви, субстанции Любви на Кавказе нет. Я искал её там, но не нашёл. Марс есть, а Венеры нет.

Вернее не так. Любовь всё равно стремится на Кавказ, но джигиты её не видят. Словно герои чеченских картин Алексея Гинтовта — стальные мужчины-клинки, танцующие стрелы! На горцев расширяющимися евангелическими глазами взирают бисерные горлицы. Но зрачки воинов развёрнуты в другую сторону: к славе, сражению, наживе.
Если бы взгляды голубей и боевиков скрестились – всё было бы по-другому.
Вертикаль соединилась бы с горизонталью, а Русская Ризома решила бы постмодернистское уравнение, проблему «отсутствующего Центра».

Русская цивилизация – цивилизация Богородицы, Россия хранима Небесной Девой и в своих изначальных архетипах самое есть Любовь. Французский структуралист Арто восхищался русскими «мягкими знаками», сатанел от простого нашего слова «деревьььььььья»! Россия может смягчить одуревший от собственной каменности кавказский «твёрдый знак». И нам это ничего стоить не будет. Стихия Русской Любви запечатлена в Русской Равнине, мы можем полюбить весь мир, а можем только Кавказ. Это то очарованное преимущество, которое подарил великороссам особенный Русский Бог.
Мы можем взорвать кавказские горы, а можем пойти туда крестным ходом, везя с собой горским малышам подарки и детские игрушки, неся впереди светлого похода Толгскую икону Божьей Матери, когда-то увезённую на Богородичный Север святым Фёдором Ярославским. Шествие из Ярославля – Града Любви и иконописных зелёных волн в Чечню, где по ночам покойники играют военные марши. Это будет символическое умиротворение Кавказа, возвращение на центральные вершины евангелической субстанции Любви, восемьсот лет назад, покинувшей сии дикие края.
Мы можем и так – и так. Взорвать две горы, а потом принести на Кавказ Любовь. Выбить противнику в драке два зуба, а потом расцеловать его и прижать к сердцу, бьющемуся, как пурпурный голубь. Вынуть его из сукровицы груди и подарить врагу, и тем победить и его и себя, и жизнь, и смерть, и все невидимые миры.
«Грудь обнажена – прозрачная, как голубоватый студень, тихо колышется, а из груди, что из яйца, выклёвывается птичья беленькая головка; глядь из кровавой, испоротой груди, пурпуровую кровушку точащей, выпорхнул голубок, будто свитый из тумана, – ну летать!»
Эти строки-струны из романа Андрея Белого «Серебряный голубь», как лютня озвучивают наше сегодняшнее положение.
Русские люди, глядя на своё отражение в коралловых норах московского метро, отныне могут всё. Русские кровавогрудые голуби вылетают из подземки на Кавказ в сторону созвездия Голубя, неся на крылах Царство Святого Духа.

Павел Зарифуллин.

Читать далее...

Почему ведущий аналитик Движения “Наши” стал евразийцем-правозащитником?

Интервью с Координатором Движения по защите прав народов, экспертом Евразийского Клуба, ведущим аналитиком Движения «Наши» Виталием Трофимовым-Трофимовым

— Виталий, в медийной среде вы знакомы российскому народу как автор проекта geopolitics.ru, альтернативного проекту А. Дугина, а также как создатель экспертной сети по теории суверенной демократии в рамках движения НАШИ. Чем же вас заинтересовали права народов?

— Прежде всего, наверное, говорить об альтернативах было бы неправильно. Геополитика как наука, а уж тем более как практика, Александру никогда не принадлежала, поэтому и «альтернативить» у него нечего. У нас просто разные подходы: у него этот подход уходит в консерватизм, у меня в «реалполитик». Ценности это его трудов не умаляет, но и актуальными, достаточными, необходимыми тоже не делает.
А права народов – это та геополитика, которая «сейчас». Это технологическая геополитика, геополитика практического решения. Не постмодерна, не Генона. Это геополитика народа-субъекта, региона и реального времени. К середине века в мире будет 300 государств. Надо думать как в них экспортировать развитие (а у нас огромный имперский опыт в этом), выявить их побудительные мотивы, дремлющие силы, а не навязывать консерватизм. Самую антиинновационную идеологию, кстати.

Читать далее...

Евразийский путь развития – это единственный путь для народа Саха

Интервью с писателем и рунологом Андреем Кривошапкиным (Саха-Якутия)

Каковы реальные перспективы евразийства в Республике Саха?

Евразийство, как политическое движение, может иметь многочисленных последователей в нашей республике. Причиной этого является то, что современная национальная интеллигенция Якутии достаточно хорошо разбирается в евразийских идеях. Уже десять лет ежегодно проводятся гумилёвские чтения, в которых часто разбираются дискуссионные вопросы нашей отечественной истории, вопросы этнографии, политика. Началось такое общественное национальное движение с 1986 года и оформилось в «Саха омук» в 90-х. Поэтому в последние десятилетия, сразу после начала перестройки, были заново перепечатаны многие работы наших первых якутских политических и общественных деятелей, которые раньше печатались небольшим тиражом или были запрещены, так как их авторы оказались репрессированы.

Читать далее...

Русские должны вспомнить самих себя!

Беседа с Координатором Движения по защите прав народов, экспертом Московского Евразийского Клуба, востоковедом Евгением Бахревским

Расскажи немного о себе. Как ты стал сторонником евразийской идеологии?

Я – востоковед, тюрколог. Близкое к евразийству понимание цивилизационного процесса у меня сложилась само собой при изучении истории Востока. Когда я познакомился с трудами теоретиков евразийства, мне показалось, что эта идеология должна быть самой естественной для любого русского востоковеда. Когда со временем я узнал, что не все коллеги разделяют мои политические предпочтения, был по-настоящему удивлён. Хотя, надо отметить, доля «стихийных» евразийцев среди востоковедов больше, чем среди других «профессиональных групп».

Как тебе видится развитие евразийства на новейшем историческом этапе?

Читать далее...

Богатырь Дунай, Настасья-поляница и их Сияющий Светом сын: евразийские параллели

В былине о богатыре Дунае рассказывается о том, что Дунай имеет тайную связь с дочерью некоего короля Настасьей (или Марьей)-поляницей. Он победил её в поединке (вариант: героиня сбрасывает богатыря с лошади и принуждает к браку) . Также она выкупает героя из рук палачей и отпускает домой в Киев.

Когда он второй раз приезжает в её царство и сватает её сестру Апраксу за киевского князя Владимира, оскорбленная его невниманием, переодетая Настасья-поляница преследует героя и вызывает его на поединок во время свадьбы князя в Киеве.

Читать далее...

Идеи Гумилёва в России актуальны, как новостная лента

Posted by admin on 3 октября, 2010
3 Comments
В РИА-Новости прошла пресс-конференция, посвящённая открытию в Москве Центра Льва Гумилёва.

Директор Центра Льва Гумилёва Павел Зарифуллин раскрыл побудительные мотивы, приведшие к созданию нового Центра: “Сегодня в России в связи с ростом межэтнической напряжённости и национальной розни идеи Гумилёва актуальны, как новостная лента. Наша инициатива с одной стороны должна привлечь внимание к трудам Льва Николаевича, а с другой мы собираемся практически и творчески развивать методологию Гумилёва и классиков Евразийства. Решение межэтнических конфликтов – это важнейший для нашей страны вопрос, и мы им будем заниматься в рамках инициатив гражданского общества. То что сейчас происходит в России – нас, как евразийцев, как сторониников дружбы народов – категорически не устраивает!

Читать далее...

Манифест Центра Льва Гумилёва


В Москве на Берсеньевской набережной начал свою работу Центр Льва Гумилёва

Это будет Центр для евразийцев-этнологов и антропологов, мастеров культуры, правозащитников народов России и сторонников дружбы со странами Содружества. Вот несколько гумилёвских принципов, которые сподвигли нас создать Центр его имени:

Лев Гумилёв говорил, что русский народ и народы России и Советского Союза связаны общей исторической судьбой. Эта история выше крови и сиюминутных конфликтов. Мы – одно целое, состоящее из различий.
«Сила системы в её сложности», – писал Гумилёв. Чем сложнее и ассиметричнее будет организована Россия, чем больше в ней различий, этнических и региональных идентичностей, тем она будет устойчивей. Когда народы России будут «дышать», тогда и Россия поднимется с колен.

Читать далее...

Серебренитский: “Модернизация и фронтальные зоны”

В Брюсселе в Европарламенте состоялась II часть конференции “Этнорелигиозные риски модернизации”, организованной Центром Льва Гумилёва и Институтом Восток-Запад. Предлагаем вашему вниманию тезисы выступление Координатора Движения по защите прав народов Кирилла Серебренитского.

1. Модернизация – это всегда, безусловно, властное действие, решительное проявление власти. Тем более – модернизация социальная. Это – совершенно определённые, реформаторские, чаще всего – достаточно радикальные действия.
Постепенная эволюция социальных институтов, если она стихийна, естественна, лишена эффекта политических катаклизмов, – никогда не воспринимается как модернизация.
Для этого явления необходима – предельно осязаемая, твёрдая, – почти всегда ударная, – воля. Необходимо явственное проявление власти.
Модернизации не может быть – без приказа. Достаточно отчётливого.
2. Предполагается, что существует некая позиция «модерн» – идеал, вершина, которой необходимо достичь обществу. Этот модерн уже существует в действительности – но за пределами данного общества; например, для России по традиции режим модерн – пребывает на Западе.
Или, – опять же в качестве примера, – для многочисленных коммунистических и даже социалистических движений в Европе в ХХ веке – наоборот, модерн как идеал уже существовал в СССР; а для левых радикалов, поглощённых модой 1960х – идеалом модерна считался маоистский Китай.
К этому идеалу ещё предстояло совершить прорыв – даже ценой вооружённого восстания, переворота, гражданской войны.
Следовательно, модерн для социума, который нуждается, согласно проекту, в модернизации – современность это не сегодня; это – завтра.
3. Сопротивление модернизации – естественно, просто обязано манифестировано консервативным. Это осознанная реакция.
Для консерваторов существует прошлое, – точнее, некие социальные палладиумы прошлого, – которые необходимо сохранить. Но для консевраторов прошлое – это тоже не современность, не ближайший отрезок времени, не вчера. Вчера, плавно переходящее в современность – для консерватора всегда порочно, ведь оно и привело социум на край катастрофы, знамением которой является модернизация.
Прошлое – это не вчера, а позавчера.
4. Собственно, модернизация и контрмодернизация – это противостояние упорядоченности и хаоса.
Для прогрессистов хаос – это дебри закоснелой традиции, слишком исторически стихийной, слишком подверженной случайностям истории, – и потому неудобной в качестве среды обитания; традицию нужно не просто тотально уничтожить; её нужно – расчистить, упорядочить. Многим, жертвуя, конечно.
Для консерватора – наоборот, неведомый для родного социума послезавтрашний модерн – это и есть хаос, вторжение чуждой воли, – неясной, лживой – и потому враждебной. Оторванной от традиции, и потому – грозящее хаосом.

5. Преодоление хаоса – это деяние героическое; даже если это просто неподвижные завалы мусора за гаражами.
Поэтому даже самая ограниченная конкретными задачами, мирная, будничная модернизация, – в экономике, например, – всегда порождает некоторый патетический надрыв убеждения.
И модернизация, и контрмодернизация – это не просто направленные усилия, не просто упорство; необходимо задействовать ещё и – воображение. Необходимо идеологизировать – послезавтра или позавчера; превратить этот фантом, (для которого факты – всего лишь смутные миражные очертания), – в мифологическую сверхреальность. В социальный идеал, достаточно завораживающий, притягивающий, обрекающий на немедленные действия.
И этот элемент, – воображение, – возможно, решающий.

6. Успех модернизации с самого начала зависит не от самих действий, а от того – как социум воспримет эти действия. Насколько он признает их правомерность.
Модернизация обязана сотворить собственный миф. Стратегический. Этот миф обязан объяснить в нужном ракурсе – распределение сил при противостоянии порядка и хаоса. И дарующий право – на выступление данной группы на стороне сил порядка. Это прежде всего – героический миф. Само понятие «модерн» – втягивает этот миф в параметры времени, делает его – историчным (телеологическое вторжение в будущее – это тоже история).
Героическое противостояние Послезавтра и Позавчера.
Прорыв из хаотичного, порочного, нечистого, и даже в какой-то степени несуществующего Сегодня – сразу в Послезавтра, (для консерваторов ещё и определяемое законами Позавчера), – преодолевая естественные преграды времени (завтра-вчера) – это, собственно, акция магическая. В этом аспекте заключена метафизика мифа модерна.
Даже если собственно метафизические символы – не обнажены, даже если они заботливо замаскированы политическими актуалиями или экономическими доктринами.
Для мифа модерна собственно, не столь важны мистические атрибуты. Рацио (физически неумолимое время) здесь преодолевается – только благодаря тому, что акторы модернизации или контрмодернизации – это не люди повседневности. Это – гении и герои.
Миф героический, антропоморфный, историзированный и историософский, в основе фабулы которого заложены стихии социального противостояния, миф, посвящённый выяснению концепции власти, этики власти, ставящий вопрос о праве на власть – это, собственно, эпос.
То есть и модернизация, и контрмодернизация должны создать свои собственные эпические комплексы. Всё зависит от того, какой комплекс будет создан – отчётливее, талантливее, быстрее. Это – противоборство эпических героев. Столкновение эпосов.
В этой сфере, прежде всего и находятся наиболее острые проблемы социальной модернизации. В самом средоточии мифологии, в мифологической зоне конфликта – которую можно определить как эпос.

7. Фатальная ошибка модернизаторов ХХ века – в приверженности мифу о наступлении эпохи рацио. Этот миф восходит ещё к идеологи энциклопедистов, и потому имеет весьма давнюю и сильную традицию.
В частности, благодаря этой традиции для многих кажется всего лишь эффектным парадоксом – применение понятия «эпос» для политических ситуаций 21 века.
Век девятнадцатый, точнее – торжествующая на всех фронтах идей Европа, – отодвигала эпос в пределы культуры. Эпос оценивался как влияние архаическое, предлитература, пред-история, пред-религия.
В 19 и особенно в ХХ веке идеологи модерна и контрмодерна весьма часто пробовали подменить эпос, со всеми его непременными атрибутами, – яростно сверкающими образами героев-гениев, восторженной поэтикой, мерцанием метафизики, – неким рациональным суррогатом,
В первой половине эстетика и этика рацио лежала в основе политического мифа консерватизма.
В России Белое движение стремилось к созданию республики по европейскому образцу, – французскому прежде всего, (конституционная монархия британского типа – как вариант); главный механизм Белого движения – милитаризм, военная диктатура, – стыдливо прятала официальная пропаганда. Из рациональных соображений. И Белое движение потерпело поражение настолько сокрушительное, что Россия 19го века просто исчезла – как Атлантида.
Та же идеология (демократия или буржуазный республиканизм) в 1930х пыталась противостоять мифу Третьего Рейха. И снова – полный разгром.
Рейх, а затем Советский Союз были побеждены – по мере того, как, внутри Германии и России, а также во всём мире – сложился могучий консервативный эпос антитоталитаризма, совершенно иррациональный по своей природе.

8. Во второй половине ХХ века проблемы модернизации стали весьма актуальны – для стран исламского мира, а также – Чёрной Африки и Латинской Америки. В этих странах эпическая культура, весьма архаическая – на взгляд западного культуртрегера, – полностью определяла мировосприятие практически всего населения. В целом оправданная с позиции рацио колониальная система (предельно тесное эффективное трансконтинентальное взаимодействие экономических механизмов) потерпела поражение – когда вошла в режим прямого конфликта с традиционными эпосами. Потому что колониальная идеология стала совершенно невыносимой – на позициях этики. А это – ключевые позиции для мифологичсекого театра военных действий.

9. К началу 21го века мир стал настолько географически тесным, экономически взаимосвязанным, политически регламентированным – что чрезвычайно утвердила антиглобалистский миф, и даже всё более утверждается сложная, во многих аспектах – откровенно фантазийная, мифологема ZOG.
ХХ век в целом можно считать столетием триумфов модернизации во всём мире. Если исходить из того, что режимы, которые при рождении своём претендовали на роль авангарда прогресса – постепенно оттеснялись в стан консерваторов, как это произошло с СССР. Сложилась, после длительных стихийных экспромтов, достаточно развитой миф-комплекс модерна. Эпос торжествующего социального прогресса.
10. Тем не менее, конфликты, связанные с модернизацией – сейчас нарастают. И настолько часто переходят в режим вооружённого противостояния, войны, – что это становится уже обыденностью – как и в 18 веке.
Другое дело – эти конфликты достаточно отчётливо локализованы.
Современные модернизаторы не способны полностью уничтожить противостоящие им силы реакции – как это пробовали сделать в первой половине ХХ века. И потому, что праксиология тотального уничтожения оппозиции признана неэффективной исторически. И потому, что сама мифо-этика модернизации, одной из основ которой являются гуманистические ценности и витальность в качестве палладиума, – препятствуют силовым решениям, которые легко переходят в геноцид.
Доминирующие силы способны только вытеснить консерваторов (точнее сказать – неоконсерваторов и тех, кого принято обозначать консерваторами против их воли), – на периферию цивилизованного мира.
В прошлом такие суровые партизаны традиции вынуждены были бы – просто уходить по суше и по морю, всё дальше. В горы, на север, в прерии, в пустыни, за моря.
Сейчас это невозможно.
Но всё же – граница у современного цивилизованного мира – есть. Это – фронтальные зоны. Территории, на которых находится этнокультурное и, соответственно, геополитическое пограничье.
Это пограничье весьма разнообразно. До сих пор тлеют невероятные древние противостояния, восходящие к поздней античности: например, на островах Британии – противостояние кельтской и англосаксонской цивилизации; или в Бельгии = противостояние романской и германской этнокультур.
Главный фронталд начала 21го века – это, несомненно, зона соприкосновения религиозных гиперсоциумов: мира христианского и мира ислама. Вряд ли кто с этим будет спорить.
В Африке цепь перманентных локальных войн идёт – с запада на восток: от Западной Сахары и южного Сенегала (Казаманса) через Сьерра-Леоне, через Нигерию (по нижнему течению Нигера), через населённые туарегами районы Сахеля (Нигер и Мали), и далее – наиболее активные театры военных действий: север Чада, Южный Судан, Эритрея, Сомали. Это – внешнее (чёрно-африкнское) южное пограничье – для арабского Магриба; и северная (исламская) опять же внешняя зона – для христианской и политеистической Тропической Африки.
Конечно, есть конфликтные зоны и за пределами этого фронтала (феномен так называемой Империи Тутси, который держит в состоянии непрерывной гражданской войны Руанду и Конго-Киншаса, а также затрагивает Уганду, Бурунди, даже Конго-Браззавиль). Но эти войны, несмотря на то, что они приводят к страшным кровопролитиям и втягивают миллионные этносы, – всё же достаточно незначительны, если говорить о повседневной мифологии мира вне Африки.
Но вот войны великого африканского фронтала – всё более определяют ситуацию во всём мире, всё более тревожат даже повседневную социальную мифологию России, например. Прославленная салафитская Аль-кайда – странствующее, вооружённое, вечно общее – и притом невидимое, неуловимое государство: оно было бы невозможно – если бы не опиралось на базы в Судане и в других странах Африкаснкого фронтала. И тут же, как иллюстрации, – пираты Сомали, потери миротворческих контингентов в Южном Судане, активное участие Франции в военных действиях в Чаде.
11. Африка – континент, наиболее уединённый в геополитическом отношении, а также в мифологическом восприятии. Именно потому я и начал – с фронтала в Африке.
Дело в том, что он плавно переходит в Азиатский фронтал: Палестина и примыкающие к ней арабские территории; далее – Ирак, и, в частности, Курдистан, иракский, турецкий и сирийский; и – основные полигоны современной войны: Северный Кавказ, полвека уже воюющий Афганистан; только что возникшее салафитская государственная институция Вазиристан на территории Пакистана; китайский Туркестан, или Синьцзян.
Через территории этих стран, проходит весьма условная, но такая раскалённая черта – пограничья Христианства и Ислама.
12. При этом следует отметить, что по всей длинне христиано-исламского фронтала – нет речи о трансконтинентальной религиозной войне. Вооружённые конфликты не определяются исключительно противостоянием христианства и ислама. Наоборот. В большинстве случаев в этих конфликтах противостоят друг другу – исламские группировки. Открытые христианско-исламские войны – как в Сербии, Ливане или Судане – длятся сравнительно недолго, и религиозные манифесты в них – второстепенны. Православная Сербия сражалась – не только с исламской Боснией, но и с католической Хорватией. Да и силы Запада, мирового порядка – воспринимаются мусульманами не как иноверные (ширк) религиозные армии. Скорее, речь идёт о противостоянии мира исламского таухида, веры в единого Бога, и остального мира – куфр, безбожия во всём многообразии его проявлений.
Не религии порождают войны. А – сама зона фронтала втягивает в себя разнообразные силы, сформированные конфликтной мифологией. Силы, призванные к жизни, охваченные героическим эпосом модернизации и контрмодернизации.

.

Читать далее...