Счастье как политическая проблема

Когда политические лидеры и высшие должностные лица озвучивают цели, которых они собираются достичь в своей политике, они очень часто — пожалуй, даже слишком часто — говорят об абстракциях, которые имеют очень «непрямое» отношение к жизни отдельного человека. Например, экономический рост — умозрительно, видимо, неплохая вещь, но ни увидеть, ни пощупать его нельзя, и самое быстрое экономическое развитие вполне совместимо с тем, чтобы кто-то терял работу, кто-то разорялся, у кого-то уменьшались доходы.

0_5e88c_b5501fc0_XLИменно поэтому самый запрещенный и самый эффективный прием в полемиках по политическим вопросам — это апелляция к счастью.

Человек слишком легко несчастен. Как написал Илья Ильф в своих записных книжках, «радио есть — а счастья нет». Так и в результате самых наилучших реформ: производительность труда растет — а счастья нет. Демократия есть — а счастья нет. Институты эффективны, подушевой ВВП достиг, пенсионная обеспеченность, уровень безграмотности, криминальная обстановка по сравнению с соответствующим периодом — а счастья все нет!

Между тем, пытаясь все время перещеголять друг друга, и политики, и политические учения невольно выходят на обещание осчастливить народ — и противникам ничего не остается, как разоблачать их, задавая сакраментальный вопрос: а стал ли человек счастливее от ваших реформ, индустриализации, крещения Руси, проведения биеннале современных искусств?

Все успехи цивилизации могут быть подвергнуты сомнению на основании этого эффективного критерия, что хорошо изображено в романе Валентина Катаева «Время, вперед!». В романе показано, с каким энтузиазмом советские люди строят металлургический комбинат в Магнитогорске, и вот на грандиозное строительство приезжает американский турист, мистер Рай Руп, который смотрит на суету труда и думает: «И вот — километровая плотина. И вот — половина озера. Человеку кажется, что он победил природу. Человек торжествует. Но для чего все это человеку? Вода для промышленности. Прекрасно. Но для чего промышленность? Для производства вещей. Прекрасно. Но для чего вещи? Разве они нужны для счастья? Молодость и здоровье — единственное, что нужно для счастья. И разве древнее, патриархальное человечество было менее счастливо, чем сейчас? О, тогда на земле было гораздо больше счастья!»

Счастье как проблема науки и статистики

Исследования проблем счастья и психического благополучия фактически превратились на Западе в самостоятельную научную дисциплину, что, в частности, выразилось в организации в 2000 году междисциплинарного «Журнала исследований счастья» под редакцией голландского профессора Рута Винховена. По его инициативе в журнале началось составление рейтингов государств по степени испытываемого их жителями счастья. Впрочем, сегодня подобные рейтинги рассчитываются множеством научных организаций во всем мире.

В англоязычной психологии возникло особое направление — так называемая «позитивная психология», по словам ее создателя М. Селигмана, она «изучает позитивные чувства, чтобы помочь людям развивать положительные свойства характера и достичь того, что Аристотель называл «благой жизнью».

В 2010 году группа английских ученых создала международное «Движение за счастье» (Action For Happiness). В программных документах организации говорится: «Наша цель состоит в том, чтобы образовать массовое глобальное движение для кардинального изменения стиля жизни современного общества». К 2011 году в движение вступило около 4,5 тыс. человек из почти шестидесяти стран.

Первый вывод, который в один голос начинают делать все ученые или политики, решившие заняться темой счастья, заключается в том, что до сих пор государство ничего не понимало в причинах счастья.

Совсем недавно Мариано Рохас, профессор латиноамериканского факультета социальных наук в Мехико (FLACSO), анализируя данные опросов населения Коста-Рики, сказал, что поскольку согласно данным исследований, счастье зависит не только от дохода, то и государственные программы, направленные на борьбу с бедностью, должны стремиться разрешить эту проблему не только за счет увеличения доходов бедного населения, но и путем улучшения качества жизни этих слоев и в других областях. При составлении социальных программ нужно учитывать, что благосостояние зависит от многих областей жизни: досуга, образования, среды и потребительских навыков, то есть умения тратить разумно.

Аналогично профессор Эд Дайенер, под руководством которого компания Gallup в 2005–2006 годах исследовала радость и удовлетворенность жизнью 136 тысяч человек в 132 странах, написал, что такие позитивные эмоции, как радость и наслаждение, гораздо более тесно связаны не с деньгами, а с другими факторами, такими как сознание того, что тебя уважают, с ощущением независимости. Источником позитивных эмоций также являются друзья и дающая удовлетворение работа.

В переведенной на русский язык книге Майкла Аргайла «Психология счастья» можно прочесть, что работа, конечно, имеет большое значение для душевного благополучия, но не столько сам факт работы или материального поощрения труда, сколько психологические аспекты работы, такие как разнообразие труда, его осмысленность, общественная ценность, характер взаимоотношений с коллегами и руководством…

Мир медленно приходит к осознанию, что существующие в политике ориентиры неточны, и символом этого понимания становится развернувшаяся в последние годы дискуссия о том, можно ли считать ВВП главным показателем развития страны. Камертоном этой дискуссии могли бы служить слова, сказанные в 1968 году сенатором Робертом Кеннеди: «ВВП измеряет все, кроме того, ради чего стоит жить». В конце 1960-х слова Кеннеди звучали как монтеневский парадокс, может быть, весьма глубокий, но не имеющий значения для практических политиков. Однако уже в 1970-х годах король Бутана Джигме Сингье Вангчук сказал: «Счастье народа важнее процентов валового внутреннего продукта» — и ввел понятие валового национального счастья.

В 2008 году президент Франции Николя Саркози создал специальную международную комиссию по измерению экономических достижений и социального прогресса, которую возглавили нобелевские лауреаты Амартия Сен и Джозеф Стиглиц, известные своим критическим отношением к принятым в мире методам управления экономикой. По итогам работы комиссии в 2009 году Саркози предложил ввести новые параметры: счастье и доступность услуг здравоохранения — для оценки развития страны, и призвал другие страны подражать Франции.

В конце 2010 года правительство Великобритании выделило 2 млн фунтов стерлингов на измерение «индекса счастья». Начиная с 2011 года Управление национальной статистики Великобритании начало просить жителей страны оценить свое благополучие. «Мы продолжим измерять ВВП, как и всегда, но нам давно пора признать, что отдельно взятый ВВП не является полным методом измерения уровня прогресса страны», — заявил премьер-министр Дэвид Кэмерон.

Наконец, в начале 2011 года пришло сообщение, что и власти Китая будут проводить какие-то эксперименты в этой области и использовать некие «индексы счастья». Премьер КНР Вэнь Цзябао сказал, что эффективность работы чиновников следует определять не по количеству построенных небоскребов, а тем, счастливы ли люди под его управлением. Эксперимент на эту тему уже проводится в одном из провинциальных городов, хотя рассчитываемый там «индекс счастья» пока не учитывает субъективную удовлетворенность жизнью, а только объективные показатели — например, метраж жилой площади на душу населения и содержание углекислоты в атмосфере.

Параллельно с правительствами всевозможные «индексы счастья» рассчитываются различными научными организациями. Например, известностью пользуется Международный индекс счастья (Happy Planet Index), предложенный в 2006 году британским исследовательским центром New Economics Foundation (NEF). Для его расчета используются три показателя: субъективная удовлетворенность жизнью, ожидаемая продолжительность жизни и состояние экологии, причем, что любопытно, самыми счастливыми в мире оказываются сравнительно бедные латиноамериканские страны.

Фелицитарная политика – политика счастья

На повестке дня медленно, но верно встает вопрос о создании «политики счастья», в основе которой должна лежать некая еще не созданная интегральная теория, объединяющая политологию, экономику, социальную политику и все, что может сказать о счастье психология, социология и прикладная философия.

Может быть поставлен вопрос о фелицитарной политике (от латинского «фелицитас» — «счастье»), и это словосочетание может употребляться наряду с нынешними понятиями «внешняя политика», «социальная политика», «демографическая политика» и т.д.

В сфере теории предшественником фелицитарной политики, разумеется, является Иеремия Бентам, автор «Введения в принципы морали и законодательства», в котором развивается теория этического гедонизма, учение о том, что благо — это счастье, и целью этического поведения является достижение наибольшего возможного счастья для наибольшего количества людей.

В сфере реального государственного управления предшественником «Политики счастья» можно также считать любые правительственные меры, не преследующие никакой иной цели, кроме поддержания психологического комфорта своих граждан. Сюда можно отнести организацию зрелищ — функция, к которой очень серьезно относились римские императоры. Сюда же можно отнести меры, призванные расширить употребление психотропных и наркотических веществ. Несомненно, мерой фелицитарной политики можно считать решение Брежнева и его заместителя Кириленко отвергнуть предложение тогдашнего премьера Косыгина начать кампанию по борьбе с пьянством.

Меры эти были до сих пор не бог весть насколько эффективными. Современная цивилизация, несмотря на, казалось бы, имеющийся в ее распоряжении богатый арсенал средств манипулирования ощущением психического благополучия — начиная от химических средств и кончая информационными, — сделать человека счастливым не может. Экономика, динамика социальной структуры и острая конкуренция «говорят» человеку о его счастье гораздо громче и убедительнее, чем любая реклама и пропаганда, а химических средств, действующих эффективно и без последствий для здоровья, не существует. Впрочем, последнее утверждение нельзя понимать совсем уж буквально — ведь миллиарды людей делают свою жизнь сносной, регулярно употребляя алкоголь, антидепрессанты и другие химические заменители счастья.

Если, как утверждают гарвардские исследователи, важной предпосылкой психологического благополучия является систематический психоанализ — задачей государства может стать организация массовой и всеобще доступной сети психоаналитических кабинетов (раньше роль такой сети выполняла церковь со своим институтом систематической исповеди).

Если, как утверждает английское «Движение за счастье», важным фактором благополучия является постоянное, происходящее до конца жизни самообразование, то в обязанность правительства может войти обеспечение всеобщего доступа к самообразованию в любом возрасте.

В перспективе речь может идти о полной перестройке сферы управления с учетом новых критериев. Ведь никакой четкой границы между фелицитарной и прочей политикой нет, так же как, по большому счету, нет границ между всеми видами осуществляемых государством «политик». Когда принимают решение повысить пенсию и ради этого увеличить налоги, то преследуют цели социальной политики, но одновременно совершают важнейшие действия в экономической сфере.

Таким образом, хотя в рамках фелицитарной политики вполне возможно изобретение каких-то специальных мер по «осчастливливанию», важнейшая задача будет в общей координации всех сторон публичной жизни. Человек может совершать практически одни и те же действия, но быть при этом счастливым или несчастным. Различия будут в мельчайших нюансах, в ритме событий, в существовании неких страховых резервов или запасных вариантов, которыми, может быть, и не пользуются, но в которые верят и благодаря этому чувствуют себя защищенными; различия в том, как быстро пришла помощь в сложной ситуации… Фелицитарная политика должна исходить из сложной, многофакторной модели среды, в которой обитает человек, изучая, как каждый из факторов влияет на человеческое самоощущение и как действия государства могут повлиять на эти факторы.

Достижимы ли подобные цели? Как говорил Михаил Жванецкий, «местком наладить вашу личную жизнь не сумеет, но от недостатка опыта может попробовать». Неразрешимость вопроса не означает, что правительства не возьмутся решать его с энтузиазмом, особенно если наука вроде бы предоставляет новые и перспективные рецепты. Достаточно вспомнить проводившиеся в ХХ веке попытки скрестить политику с евгеникой или неудачные попытки американского правительства искоренить преступность в негритянских трущобах.

Впрочем, можно себе представить направление, в котором действия государства могут быть более успешными. Николаю Бердяеву принадлежит гениальный афоризм: «Государство существует не для того, чтобы превращать земную жизнь в рай, а для того, чтобы помешать ей окончательно превратиться в ад». Этот афоризм прекрасно гармонирует с минималистским, но зато бесспорным определением счастья: когда можно избежать несчастья.

Государству очень трудно создавать новые рабочие места, трудно побуждать людей отказываться от своих старых профессий и переучиваться, практически невозможно гарантировать гражданам успех и карьеру, но зато сравнительно просто облегчить жизнь безработных, были бы деньги.

Экстраполируя эту ситуацию, можно сказать, что минимальным и наиболее реальным направлением фелицитарной политики должно стать «обезболивание», профилактика несчастья как ощущения. В принципе, «анестезия» является важнейшей функцией государства уже и сегодня, поскольку именно государство прежде всего приходит на помощь в экстренных случаях: лечит больных, помогает жить безработным, тушит пожары, вытаскивает пострадавших из-под обломков разрушенных зданий, защищает в случае войны.

Легко можно предсказать появление фелицитарной составляющей в сфере охраны труда. Если сегодня специалисты по охране труда выявляют на рабочих местах факторы, вредящие здоровью, и требуют от работодателя выплачивать компенсацию, то завтра будут выявлять факторы, портящие настроение, и так же требовать компенсации. В сущности, неопределенное понятие «моральный ущерб», фигурирующее в огромном количестве юридических ситуаций, можно истолковывать именно как ущерб психологическому комфорту и даже как ущерб счастью.

Общество победившей тотальной «анестезии» вполне правдоподобно описано в романе Станислава Лема «Возвращение со звезд», где в обществе будущего важнейшие источники несчастий устранены двумя способами — техническим и фармакологическим: с одной стороны, некие генераторы антигравитации полностью устраняют возможность катастроф; с другой стороны, происходящая с человеком при рождении процедура «бетризации» нейтрализует все агрессивные импульсы в мозге.

Счастье в таблетках

Если фелицитарная политика действительно возникнет, перед разрабатывающими ее умами немедленно встанет множество ловушек.

Можно только догадываться, что может сделать с симптоматикой счастья мощь технологической цивилизации. Некоторое представление об этом дает история литературных антиутопий — начиная с «Дивного нового мира» Хаксли, где самые изощренные технические методы, включая воздействия на еще не родившийся эмбрион, делают человека идеально приспособленным к данному обществу — а чтобы всегда иметь хорошее настроение, жители «Дивного мира» употребляют наркотик «сому», у которого нет негативных действий («сомы грамм — и нету драм»).

Ощущение счастья тесно связано с биохимией мозга, а освоением выработки веществ-нейромедиаторов (серотонина, дофамина, эндорфина) организовать ощущение счастья гораздо проще, чем полностью обустраивать человеческую жизнь.

Еще одним чрезвычайно ярким изображением общества победившей химической фелицитарной политики является роман Станислава Лема «Футурологический конгресс». Тут членам общества будущего кажется, что они живут шикарной жизнью, что их существование протекает на широких проспектах и в дорогих апартаментах, они едят в дорогих ресторанах, ухаживают за прекрасными женщинами, но на самом деле это иллюзия, результат воздействия распыляемых в воздухе химических препаратов. Реальность — иная: город состоит из трущоб, полных больными людьми, которые едят отбросы.

Счастье, конкуренция и скорость развития

Еще одна проблема фелицитарной политики проистекает из-за того, что во многих случаях ощущение благополучия в нашей жизни возникает, благодаря выигрышам в играх с нулевой суммой. То есть человек часто счастлив тогда, когда смог возвыситься над другими. Некоторые исследования показывают, что высокие доходы приносят удовольствие не потому, что они велики, но при условии, что они истолковываются как «большие, чем у соседей». Как дать высокое положение всему населению, вряд ли может придумать даже утопист со смелой фантазией.

Впрочем, какие-то решения у проблемы, вероятно, есть. Например, появление в обществе большого количества независимых друг от друга, но пересекающихся иерархических структур, так что, не достигнув успеха в одной, человек всегда может сделать «карьеру» в другой.

Можно также представить, что педагогика будущего будет заботиться о том, чтобы честолюбие было распространено в обществе умеренно, дабы обеспечить руководящие должности честолюбивыми кадрами, но чтобы большинство людей не придавало достижению власти большого значения.

В книге немецкого социолога Гельмута Шока «Зависть» отмечается, что зависть является совершенно обыденным и непреодолимым чувством, и никакое социальное равенство избавить от него не может, поскольку с ростом равенства увеличивается «чувствительность» зависти к мельчайшим различиям между людьми. Однако люди склонны завидовать близким себе по положению, сопоставимым с собою людям: рабочий скорее завидует другому рабочему, чем профессору; и в силу этого в жестких кастовых обществах, где человеку нечего и мечтать о переходе в другую касту, зависти гораздо меньше, чем в обществах демократичных. В «Дивном новом мире» Хаксли людей еще на дородовом уровне создавали членами определенной касты и вкладывали в них врожденное чувство гордости за свою касту, почтения к высшим кастам и уважения к низшим — это избавляло общество от социальных беспорядков.

Важнейший источник депрессий, стрессов и плохого настроения в современном мире — высокий уровень конкуренции, когда каждый человек чувствует, как соперник дышит ему в затылок. Ослабление соперничества не просто является фактором счастья — это заветная мечта всех членов современного общества. Однако здесь перед нами встает одна из неразрешимых проблем фелицитарной политики: счастье часто противоположно эффективности. Этот факт можно связать с данными, полученными психологом Джо Форгасом из университета Нового Южного Уэльса, согласно которым счастливый человек действует менее эффективно: он больше погружен в себя по сравнению с несчастным, более легковерен, менее внимателен к деталям и у него хуже работает память.

Развитие если и способствует счастью, то только в некой отдаленной перспективе — «наши дети будут жить лучше». В повседневной жизни развитие — это заботы и опасности.

В России сегодня период 1990-х годов истолковывают как социальную катастрофу именно потому, что слишком большое число людей, чьи социальные позиции были намертво привязаны к плановой социалистической экономике, разом утратили и ориентиры, и привычные схемы социального взаимодействия.

Впрочем, российская история, наверное, начиная с Ивана Грозного, представляет собой череду мучительных шоков, которые неизменно потом называли «волнами модернизации».

А вот в Бутане суть осуществляемой политики «валового национального счастья» заключается как раз в том, что развитие страны осуществляется медленными шагами и сопровождается мерами по сохранению традиционных ценностей — семьи, культуры, природы и буддийской религии.

В романах братьев Стругацких упоминается некая инопланетная «цивилизация Великой Тагоры», которая отличается именно тем, что во имя целей, которые мы выше назвали «анестезией», сознательно сдерживает прогресс. В романе «Волны гасят ветер» об этой цивилизации говорится: «Цивилизация гипертрофированной предусмотрительности. Три четверти всех мощностей направлено у них на изучение вредных последствий, каковые могут проистечь из открытия, изобретения, нового технологического процесса и так далее. Эта цивилизация кажется нам странной только потому, что мы не способны понять, настолько это интересно — предотвращать вредные последствия…».

На интуитивном уровне купирование шока, вызванного быстрыми переменами, является важнейшей задачей политики, и дискуссии между теми, кто требует развития как можно быстрее и любой ценой, и теми, кто по тем или иным причинам не готов платить за него сполна, являются важнейшим содержанием политических дискуссий в огромном числе стран. Но кажется, нигде еще не был поставлен вопрос о том, что счастье, благополучие, комфорт — это ценности; что эти ценности могут быть поставлены выше развития.

В наше время покушение на скорость развития вряд ли возможно, поскольку любое государство находится в состоянии острого соперничества с соседями. Тот, кто отстает, рискует быть съеденным. Если отставание не будет восприниматься как угроза безопасности, пропадет добрая половина стимулов развития.

Впрочем, уход ускорения развития любой ценой из числа приоритетных политических ценностей не означает исчезновения соперничества и конкуренции: конкуренция между всевозможными акторами будущего общества все равно останется — между частными компаниями, отдельными индивидами… Эта конкуренция будет обеспечивать развитие, но государство, лишенное враждебного окружения, будет заниматься уже не столько стимулированием прогресса, сколько, как правительство Великой Тагоры, предотвращением его вредных последствий. И можно будет предсказать, что отказ государства от роли стимулятора скорости будет воспринят многими как застой, старение расы и упадок цивилизации.

С другой стороны, развитие обеспечивает важнейшую предпосылку счастья — поток постоянных улучшений.

В телепрограмме «Культурная революция» писатель Алла Дымовская как-то спросила: «Появились мобильники — стали ли вы счастливее?»

Если даже оставить в стороне минусы мобильников — что теперь тебя можно достать в любой точке и в любое время… Мобильники дают удобство. К удобству привыкаешь, отказ от него делает слегка несчастным. Но именно привычка не позволяет долго радоваться всякому новому удобству. Субъективное ощущение благополучия — динамической природы, оно нужно не для констатации, что «сейчас все хорошо», а для сигнализации, что «стало лучше, чем раньше». Для ощущения радости нужны постоянные улучшения. Например, выпускать все более крутые мобильники. Или как-нибудь вытравить у людей способность к привыканию — тогда однажды изобретенный мобильник или карманный фонарик будет праздником, который всегда с тобой.

И тут мы опять подходим к мысли, что куда проще не общество сделать обеспечивающим счастье, а биотехническими средствами создать человека, способного быть счастливым в том обществе, которое есть. А поскольку, по всем прогнозам, человечество стоит накануне катастрофической биотехнологической революции — эта мысль становится все более соблазнительной и опасной.

Иммануил Кант возражает

Серьезным аргументом против самой идеи фелицитарной политики может быть утверждение, что счастье вовсе не является ценностью, которой следовало бы добиваться любой ценой и которой требовалось бы подчинять цели государственной политики. Счастье может быть лишь «обольщением», порожденным устройством нашего тела, нашими инстинктами и желаниями — но никто не сказал, что наши чувства, связанные с получением удовольствия «немедленно» и с архаичными, едва ли не устаревшими животными потребностями, могут служить надежной основой для выработки стратегии развития всего человеческого сообщества. За этим аргументом — длительные века борьбы моралистов с гедонизмом, разума с желаниями, борьбы, которую философы ХХ века под влиянием Фрейда сформулировали как борьбу принципа удовольствия с принципом реальности.

В философии символом всех подобных контраргументов против фелицитарной политики должно, безусловно, служить имя Иммануила Канта, полагавшего, что задачей человека должно быть не стремление к счастью, а выполнение долга.

Проблема лишь в том, что исторически морализм в борьбе с гедонизмом скорее терпел поражение.

Исторический опыт человечества показывает, что есть единственная ценность, ради которой живые существа готовы отказаться от удовлетворения желаний и счастья, — это сама жизнь. Принцип реальности торжествует над принципом удовольствия во имя выживания.

До тех пор пока мы находимся в состоянии «мирной» жизни, ориентация на счастье остается доминирующей, и более того: любая иная ценность, которая хотела бы занять достойное место среди политических целей, должна будет доказать, что она имеет отношение либо к выживанию, либо к счастью.

Резюмируя все сказанное выше, можно сделать следующие прогнозы:

1. В ближайшие десятилетия счастье будет осознано как приоритетная политическая ценность, причем относиться к нему будут как к измеримому и прагматически манипулируемому параметру.

2. На основе такого отношения к счастью возникнет фелицитарная политика.

3. Возникновение фелицитарной политики приведет к тому, что авторитет «ускорения развития любой ценой» будет поколеблен, чему, возможно, поспособствует рост международной безопасности.

Константин Фрумкин, Газета «Протестант«

Лекториум он-лайн

Сакральная география Чечни



Вам также может понравиться

Добавить комментарий

Ваш email не будет опубликован. Обязательные поля отмечены *

Вы можете использовать данные HTML теги: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <s> <strike> <strong>