Мы — те, кого выбрал Гумилёв

Эпический отчет о 15-летии Центра Льва Гумилёва 

(Москва, отель «Арткорт»)

5-го октября в Москве прошёл юбилейный форум, посвящённый 15-летию Евразийского центра имени Льва Гумилёва — главной площадки, где уже много лет формируется современное русско-евразийское и скифское мировоззрение. В стенах форума собрались люди, которых объединяет не столько профессия, сколько общее чувство судьбы: философы, учёные, писатели, военные, дипломаты, священники, этнографы, художники, журналисты, общественные деятели и просто друзья центра. Атмосфера — не «юбилейная», а живая, скифская: без парадного блеска, но с внутренним огнём, со смехом, с воспоминаниями, с ощущением большого пути, который продолжается.

Павел Зарифуллин: «Скифская искра — она жива»
«Мы — избранные Гумилёвым. Мы несем его искру дальше»

Открытие форума началось с Директора Центра — Павла Зарифуллина. Он вышел без бумаг, без формальностей — просто встал перед залом, как среди своих, и сразу задал тон: неофициальный, доверительный, живой.
«Дорогие друзья, — начал он, — сегодня у нас по-настоящему праздничный день. Пятнадцать лет Центру Льва Николаевича Гумилёва. И я могу точно сказать: все, кто здесь, — не случайны. Вас выбрал сам Лев Николаевич».
В этих словах был не пафос, а лёгкая ирония, почти шутка, но за ней чувствовалось нечто большее — настоящая вера в духовную преемственность. Зарифуллин рассказал, что, по его ощущению, сам Гумилёв будто бы «из гиперпространства» собирает вокруг себя тех, кто остался верен его идее, кто не предал ни дружбу народов, ни идею Евразии. «Он видит сверху, кто как себя вёл за эти годы. И вот здесь собрались те, кто прошёл испытание временем».
После этого вступления он перешёл к сути. Напомнил, что Центр Гумилёва создавался не как кабинетная организация, а как живая исследовательская и культурная сеть, объединяющая людей, которые готовы не просто обсуждать евразийство, а двигаться, путешествовать, искать, открывать.
Пятнадцать лет, сказал он, прошли как один поход — «скифский поход». За это время Центр провёл сотни экспедиций: «Мы ездили в Сербию и Якутию, в Туву и Пакистан, от Афганистана до Мурманска, от Кавказа до Гипербореи. Мы искали истоки наших мифов, искали Белую Индию, Беловодье, Ивана-Царевича. И знаете, мы находили — не легенды, а реальные следы».
Он говорил без бумажки, с живой памятью очевидца: упоминал города, горы, людей, экспедиции, как будто видел всё перед глазами. «Мы выяснили, кто такой Иван-Царевич, — рассказал он. — Мы нашли его могилу на русском Севере. Мы нашли место, где, по преданию, находилось Беловодье. Мы искали Скифов — и нашли их. От Алтая до Тянь-Шаня, от Памира до Кашмира, по всей линии древних курганов».

Каждая история — будто миниатюрный эпос. Где-то они шли по степям с этнографами, где-то разговаривали со староверами, где-то в Пакистане встречали потомков древних скифов. Всё это складывалось в одну общую картину — восстановление большого евразийского пространства, которое когда-то существовало как единый культурный организм.
Дальше он заговорил о главном — о философии. «Евразийство — это не просто география, — сказал Зарифуллин. — Это мировоззрение. Это понимание того, что мы, народы России, Средней Азии, Кавказа, Европы, Сибири — не соседи, а родичи. У нас общий код, общие мифы, общая кровь».
Он рассказал, как за эти годы Центр Гумилёва превратился в целую школу — с филиалами в Казахстане, Киргизии, Таджикистане, Италии, Азербайджане, Приднестровье и даже в Афганистане. «Наши книги читают маршалы, наши журналы лежат в монастырях и в университетах. Мы стали сетью, которая соединяет тех, кто верит в идею большой Евразии».
И всё это, подчеркнул он, делалось без поддержки государства, «без денег, без чиновничьих протоколов». «Нам не помогал ни МИД, ни Россотрудничество. Да и бог с ними. Они живут по инструкциям, а мы — по призванию. Мы строили смысл, а не отчётность».
Он говорил о Гумилёве как о человеке, чья мысль оказалась пророческой. «Он первым понял, что Россия сохранится только как евразийская держава. Если она забудет об этом, если замкнётся, если уйдёт в национализм — её просто разнесёт. Только через евразийство она может выжить».
Зарифуллин говорил не как идеолог, а как человек, который верит в живую ткань страны. Он противопоставил евразийскую идею узкому национализму: «Россия никогда не была страной национализма. Мы не делим людей на «своих» и «чужих». Как писал Достоевский, русские отличаются тем, что умеют понимать и принимать другие народы. Россия — это сердце мира. А сердце отвечает за любовь».
Потом он рассказал о том, как в ходе экспедиций рождались целые культурные мифы и научные открытия. О скифской идее, которая «дополняет евразийство золотом смысла». «Евразийство говорит: нас объединяет география. А скифство говорит: нас объединяет родство. Мы все — потомки Скифов. Это не метафора, это память, живая и генетическая».
Он привёл яркие образы: калаши в Пакистане, саха в Якутии, староверы в Туве — все хранят те же знаки, те же слова, те же обряды. «У всех один тотем — олень, сохатый. У всех одно небо, один полюс. Просто нам навязали греческие мифы, а наши мы забыли. А ведь у нас всегда был свой космос — свои тотемы и свои звёзды».
Речь то превращалась в философскую лекцию, то в рассказ путешественника, то в проповедь. Он вспоминал, как Гумилёв учил видеть связи между народами, как говорил о пассионарности — той энергии, что делает народы живыми. И в этот момент Зарифуллин сказал главное: «Мы эту энергию не потеряли. Она есть. Мы — носители искры».
Он подвёл итог пятнадцати лет: «Мы создали смысл. Мы построили фундаменты. Теперь будем строить города, сады, целые миры. Это только начало. Нулевой цикл завершён».
И закончил — без бумажки, просто от сердца:
«Я верю, что через сто лет будут говорить: именно тогда, в 2020-х, родилась новая Россия — Россия-Евразия, Россия-Скифия. Мы её строим прямо сейчас. Мы — те, кого выбрал Гумилёв».

Алексей Дзермант: «Евразийство начинается с огня»
«Белорусский фронтир: между Западом и Скифией»

После эмоционального вступления Павла Зарифуллина слово взял Алексей Дзермант — философ, политолог, публицист, один из ведущих теоретиков современного евразийства в Белоруссии. Его речь стала своего рода интеллектуальной связкой между духовным пафосом открытия и аналитической глубиной.
 Говорил он спокойно, размеренно, но с внутренним напряжением человека, который действительно стоит «на границе цивилизаций» — и знает, о чём говорит.
«Мы живём на самом краю — на западной окраине Евразии, на рубеже миров, — начал он. — У нас за плечами православие, степи, Алтай, а впереди — католицизм, латинская цивилизация, Европа. И каждый день мы чувствуем дыхание обеих сторон. Это и есть фронтир, духовный и культурный».
Он напомнил, что Белоруссия, по сути, всегда была местом столкновения и синтеза цивилизаций — между Польшей и Россией, между католическим и православным мирами, между Западом и Скифией.
 «И вот сейчас, когда горячий фронт проходит через Украину, у нас — другой фронт, не военный, а духовный. Фронт идей. Мы боремся не оружием, а словом, смыслом, языком».
Дзермант рассказал, что именно из этого опыта выросла его работа последних лет — медиа-проекты, направленные на западную аудиторию: вещание на Польшу, Литву, Прибалтику.
 «Когда-то были “Спутник Польша”, “Спутник Литва”, — сказал он. — Всё это закрыли, всё уничтожили. Остались только энтузиасты. Мы, белорусские скифы и евразийцы, остались одни на этом поле. Но мы всё равно вещаем. Мы говорим, пишем, переводим. Мы напоминаем людям, что у Европы тоже есть скифские корни».
Он говорил о западных славянах — поляках, литовцах, сербах, — у которых, как оказалось, тоже жива память о скифском происхождении.
 «Многие даже не знают, что в Польше и Литве есть свои легенды о сарматах и скифах, — напомнил он. — У них это всё ещё живёт под коркой сознания. Нужно только достучаться, напомнить. Это и есть наша работа. Это наш духовный фронт».
Затем он перешёл к философской части — к идее пассионарности, центральной категории гумилёвской науки.
 «Что такое пассионарность? Откуда берётся энергия народов? Почему одни народы умирают, а другие — вдруг оживают, возрождаются? — задал он вопросы. — Гумилёв говорил: от космоса. От солнечных вспышек, от излучения звёзд. Но, может быть, это неважно — откуда. Важно, как её сохранить».
Дзермант сказал, что в последние годы даже на уровне политического языка возвращается осознание этой энергии. «Мы слышим, как сам президент России говорит о пассионарности, — отметил он. — Это не просто слова. Это попытка найти, где у нас аккумулятор цивилизации. Где хранилище силы».

Дальше он неожиданно свернул в метафору, в духе настоящего философа:
 «Мир сегодня умирает не от усталости, а от потери связи. От того, что его части больше не чувствуют друг друга. Мы должны восстановить связанность пространства, как это было во времена Скифии — от Дуная до Тихого океана. Когда идеи, караваны, слова, люди, вера, энергия свободно текли через континент».
Он сформулировал четыре принципа, на которых держалась древняя Скифия — и которые, по его словам, должны лечь в основу новой Евразии:
Кочующая столица.
 «Русская история всегда имела подвижную столицу: Ладога, Новгород, Киев, Владимир, Москва, Петербург… — сказал он. — Страна не застывала, а двигалась. И, может быть, сегодня время, чтобы столица снова сдвинулась — на Восток. Там, где источник энергии».
Связанное пространство.
 «Скифский мир был связан дорогами, торговлей, обменом. Нам нужно вернуть это — не только в смысле логистики, но и смысла. Чтобы идеи, люди, культура, духовная энергия могли двигаться свободно. Чтобы континент снова дышал».
Открытая генетика.
 «Скифы не знали расизма. В их курганах археологи находят и европеоидов, и монголоидов, и смешанные типы. Они жили как единый народ — по духу, а не по крови. Они верили не в различия, а в общие символы, в общую веру, в общую судьбу».
Единый язык — как код бессмертия.
 «Наш русский язык, — сказал он, — вобрал в себя тюркские, персидские, финно-угорские слова. Это язык не “русских”, а Евразии. Само слово “бог” — скифского происхождения. Бог — это тот, кто даёт долю, делится добром. Язык объединяет. Он делает цивилизацию бессмертной».
Из этих четырёх пунктов сложился своего рода проект евразийского возрождения. Дзермант говорил о будущем России как о цивилизации, которая должна стать не государством, а сверхнародом, «вселенской семьёй».
Он подвёл итог так:
« Бессмертие в евразийском смысле — это не жить вечно самому. Это оставить что-то великое своему роду. Тогда ты становишься бессмертным сам и делаешь бессмертным свой народ».
Его речь была лишена лозунгов, но в ней чувствовалось внутреннее напряжение. В ней звучала вера в то, что Россия и Белоруссия, Восток и Запад Евразии — это не разные миры, а разные лики одной души.
«Сейчас, — сказал он, — этот огонь горит здесь, на Алтае, в Якутии, в Центре Гумилёва. Но однажды он загорится и в Кремле. И тогда весь континент вспомнит, кто он».
Он закончил без громких фраз, просто:
«Все великие идеи начинаются с тех, кто видит огонь. Мы его видим. И мы идём к нему».

Андрей Борисов: «Пассионарность — это не теория, это дыхание жизни»
«Звуки Евразии и частицы космоса»

Когда после философской речи Алексея Дзерманта микрофон передали Андрею Борисову, зал на мгновение притих. Его знают не только как театрального режиссёра, политика и государственного советника Республики Саха (Якутия), но и как человека, который умеет превращать любое выступление в действие — в мини-спектакль, в ритуал. И на этот раз он не стал нарушать традицию.
Он начал не с приветствия, а с короткой паузы.
 Потом сказал:
«Наши поют, танцуют и говорят три дня и три ночи. Но иногда якуты просто сидят и молчат. Потому что слишком много хочется сказать, а слова — не помещаются».
Эта тишина перед словами — и была смыслом. Борисов говорил не от имени чиновника или режиссёра, а от имени человека, который чувствует пространство, звук, воздух, землю. Он сказал:
 «Пятнадцать лет Центру Льва Гумилёва — это возраст, когда у ребёнка уже есть душа. Он ещё молодой, но в нём уже живёт память, и его можно благословить».
После этих слов он достал небольшой инструмент — варган или хомус, священный для якутов. И, не объясняя ничего, зазвучали низкие, вибрирующие тона. Они будто прошли сквозь стены зала, словно кто-то сдёрнул пелену времени, и на секунду стало ясно: вот оно, звучание Евразии. Звук, который слышали и кочевники Алтая, и рыбаки на Лене, и поэты Скифии.
Закончив, Борисов сказал:
 «Эти звуки — мой подарок Центру. Пусть они его охраняют».
Он повернулся к Павлу Зарифуллину и добавил:
 «Ты, Павел, иногда несёшь такой поэтический поток, что не сразу поймёшь, где начало, где конец, но люди тебя слышат. Потому что за словами у тебя — правда. И пока её слышат, всё живо».
Зал засмеялся, но смех был тёплым, не ироничным. Так в Сибири говорят между собой старшие и младшие: немного подшучивая, но по-отечески.
Дальше он перешёл к делу. Рассказал о том, что сейчас в Якутии строится огромный культурный комплекс — Евразийский центр ЭПОС. «Это не просто театр, — сказал он. — Это место, где соединятся искусство, мифология, наука и философия. Центр, где оживут духи Гумилёва и скифов. Я вас всех приглашаю на открытие — 27 апреля. А если не успеем, то 27 сентября, это тоже священная дата».

Он говорил просто, но за каждым словом чувствовалось масштабное мышление: не как у чиновника, а как у шамана-архитектора, который строит не здание, а новый мир.
Потом вдруг перешёл к теме, о которой редко говорят с такой ясностью: научное подтверждение пассионарности.
 «Лев Николаевич говорил, что пассионарность — это энергия из космоса. И знаете, у нас, в Якутии, это буквально так. У нас стоит Якутская установка широких атмосферных ливней — научная станция, которая ловит космические лучи. И вот странное совпадение: она стоит ровно там, где мы празднуем Ысыах — главный наш праздник солнца и обновления. На том же поле».
Он рассказывал, как в день летнего солнцестояния якуты ставят чаши с кумысом, и в тот же момент в атмосферу входят частицы, несущие энергию звёзд. Учёные фиксируют это приборами, а старики просто чувствуют сердцем.
 «Вот вам доказательство пассионарности, — сказал он. — Не метафора, не гипотеза, а физика. Космос дышит вместе с нами. Когда частица входит в атмосферу правильно, рождается свет, жизнь, урожай, радость. Когда сбивается, всё идёт криво. Так и в жизни народа».
Эта часть речи звучала как мост между мифом и наукой, между шаманизмом и космологией. Борисов словно соединял Гумилёва-учёного и Гумилёва-поэта.
Он вспомнил, как впервые познакомился с идеями Гумилёва ещё в 90-е годы, когда приглашал в Якутию молодого Зарифуллина и философа Александра Дугина.
 «Тогда мы были молодыми, горячими. Всё было неясно, непонятно, страна рушилась. А Гумилёв давал ось, смысл. Он говорил: всё живое связано любовью и энергией. И это не философия — это практика жизни. Вот почему у нас спектакли получали премии, когда я вспоминал, что я — евразиец. Потому что это не политика, это дыхание».
Борисов рассказал, что сейчас ставит оперу-эпос «Эль-Леяда», посвящённую великому якутскому учёному и писателю Николаю Ксенофонтову — одному из первых евразийцев Сибири, которого уважал сам Гумилёв. Он нашёл сюжет в книге «Поиски вымышленного царства» и соединил его с якутскими мифами о происхождении народа саха.
«Когда я понял, что прародитель якутов Эльляй родом из Киданьского царства Западное Ляо — из того самого мифического места, о котором писал Гумилёв — из Царства Пресвитера Иоанна, всё стало на свои места. Я понял, откуда мы, якуты. Мы — из той же линии, из той же искры».
Он говорил мягко, но каждое слово ложилось точно. В его речи не было ни единой декларации — только живое свидетельство. Он объяснил, что евразийство для него — не политическая доктрина, а метод жизни.
 «Когда я думаю, что я евразиец, — сказал он, — мои спектакли начинают дышать. Они получают энергию. Потому что евразийство — это открытие горизонтов. Оно не даёт замкнуться, не даёт омертветь. Это энергия мира, энергия любви».
В конце он улыбнулся и сказал уже совсем просто:
 «Лев Николаевич говорил, что пассионарность приходит с космоса. А теперь мы точно знаем, что это так. Она приходит — и в науку, и в душу. Поэтому не беспокойтесь, всё в порядке. Гумилёв был прав. Он жив, он работает с нами».
Зал ответил аплодисментами, но больше всего запомнилась не овация, а тишина после. Тишина, в которой будто всё действительно соединилось — север, юг, древность и будущее, шаман и профессор, наука и поэзия.
В этот момент стало ясно: речь Борисова — не просто приветствие юбилею. Это гимн живому дыханию Евразии.

Андрей Полуханов: «Скифское братство — это не легенда, это дисциплина»
«Скифское братство как закон войны и мира»

Когда к микрофону вышел Андрей Полуханов, в зале сразу почувствовалось изменение ритма. После философов и культурологов — военный. Никакой театральности, никакого лишнего движения. Спокойный, собранный, сдержанный человек, привыкший говорить по делу.
 Но уже с первых фраз стало ясно: за этой сухой выправкой — огромная внутренняя сила и глубокая идея.
«Батальон “Скиф” создавался в Крыму, — начал он. — И это не случайно. Крым — земля царских скифов. Мы не выбирали это имя ради красоты. Мы взяли его как обет, как обязательство».
Он говорил о том, что в Крыму, где сходятся степь, море и горы, ощущение древности и преемственности особенно острое. Там, по его словам, «всё пропитано духом тех, кто когда-то первым показал миру, что народы могут жить вместе — не по договору, а по чести».
Дальше последовал рассказ о том, как скифская идея превратилась для него и его бойцов не в символ, а в живую систему правил.
«Мы взяли за основу старые казачьи обычаи — а у казаков они идут от «Ясы» Чингисхана. А у Чингисхана — от скифов. Там всё просто: не обманывай доверившегося. Не бросай товарища в бою. Не бей слабого. Уважай другие веры. Это и есть наш устав».
Он говорил без бумажки, но с ясной структурой. За каждой фразой стоял опыт — не книжный, а прожитый.
«Мы проверяли эти принципы на практике. И они работают. В батальоне “Скиф” воевали шестнадцать национальностей. Русские, татары, белорусы, якуты, осетины, чеченцы, казаки. И ни одного межнационального конфликта. Ни одного. Мы жили, как братья. Потому что у нас была общая идея, общая правда».

Он рассказал историю, после которой зал долго молчал.
 «У нас был случай. Азербайджанец погиб, спасая двух армян. Он увидел, что к ним летит снаряд, схватил его, унес подальше — и взорвался сам. Это и есть скифское братство. Когда ты забываешь, кто какой крови. Ты просто человек. И ты отвечаешь за других».
Потом Полуханов заговорил о смысле скифства в современном мире.
«Мы часто слышим это слово — “скрепы”. Так вот, настоящие скрепы — это не телевизор и не пропаганда. Это то, что соединяет людей без приказа. Мы эти золотые скрепы нашли в бою. Они древние, как сама степь. И в этом сила нашей армии, нашей страны. В этом смысл России».
Он подчеркнул, что скифская идея — это не романтика древности, а фундаментальное понимание мира, где война — не разрушение, а защита гармонии.
 «Скифы не были захватчиками, — сказал он. — Они шли, чтобы навести порядок, где его не было. И сейчас мы делаем то же самое. Мы защищаем право народов жить вместе, без ненависти и дележа. Это не агрессия. Это охрана мира».
Затем он неожиданно перешёл к личной истории:
 «Я много лет изучал родословную своей семьи и понял, почему меня тянет в Крым. Мои предки служили у хана Менгли-Гирея, хотя были казаками. А когда хан отказался от Ясы Чингисхана, они ушли. Для них это было как отречение от веры. Потому что Яса — это святое. Это закон природы, закон Скифов».
Он говорил с гордостью и с лёгкой грустью — как человек, который знает, что честь дороже жизни.
«В батальоне мы пытались жить по этим законам. И когда всё рушилось — дисциплина держала нас. У нас не было пьянства, не было драк, не было ссор. Потому что каждый знал: рядом брат. Мы не спрашивали, кто молится на кого. Мы молились друг за друга».
Потом он перешёл к более широкому контексту — к тому, как военный опыт стал философским доказательством работоспособности евразийской идеи.
«В министерстве обороны не понимали, как так получается. Говорят: вы же все разные, как вы держитесь? А мы просто живём по скифскому уставу. Вот и всё. У нас нет “своих” и “чужих”. У нас есть одно племя — племя света».
Зал слушал очень внимательно. Никаких аплодисментов посреди речи — только тишина.
«Когда я смотрю на своих ребят, — сказал Полуханов, — я вижу Россию в миниатюре. И понимаю: вот она, настоящая модель страны. Без деления, без ложных стен. Если мы можем быть едины в бою, значит, можем быть едины и в мире».
Он вспомнил слова Путина о «скрепах» и тихо добавил:
 «Да, скрепы есть. Но это не лозунг. Это люди. Это братство, которое идёт от скифов».
Он рассказал, что часть его бойцов сейчас служит в Африке:
«И там, в пустыне, их тоже называют “Скифами”. Люди приходят и говорят: “А, Скиф! Мы знаем вас”. И знаете, что говорят африканцы? “Скиф — это тот, кто не убивает ради выгоды. Это тот, кто охраняет”. Вот это настоящее признание».
Затем он перешёл к обобщению:
«Все ищут идеологию. Все говорят: нужно что-то новое, объединяющее. Так вот, оно уже есть. Это Скифский мир. Это закон братства, закон природосообразности, закон совести. Он старше всех партий и религий. И он наш».
Финал его речи был сильным и тихим:
 «Кто против Скифского мира — тот против России. Потому что Скифия — это и есть Россия. Это её древняя душа. Мы идём не разрушать, а строить. Не делить, а соединять. Любить — а не ненавидеть. Это и есть наша сила. И это — непобедимо».
Он закончил коротко:
 «Спасибо. За нас, за братьев, за Скифию».
В зале стояла тяжёлая, сосредоточенная тишина. Потом кто-то тихо сказал: «Вот это и есть настоящий манифест».

Николай Новичков: «Интеграция невозможна без идеологии»
«От поэмы Гумилёва до трудового братства народов»

Когда депутат Госдумы Николай Новичков поднялся, атмосфера зала вновь сменилась — словно ветром с Енисея повеяло.
 Без бумажек, без громких интонаций, но с внутренним стержнем. Он говорил как человек, который не только изучает идеи Гумилёва, но и живёт на земле, где тот когда-то работал, страдал и мечтал — в Красноярском крае.
«Я теперь живу и работаю в Красноярске, — начал он. — Возглавляю региональное отделение партии “Справедливая Россия”. И всякий раз, когда я думаю о нашей земле, я вспоминаю, что именно здесь, в Норильске, был лагерь, где жил Лев Николаевич. Там, где другие ломались, он создал свою поэму».
Он говорил о «Волшебных папиросах» — поэме, которую Гумилёв написал мысленно, без бумаги, без карандаша, запомнив целиком и записав уже после выхода из заключения.
«Он написал её в голове, — сказал Новичков. — Всё время, пока был в лагере, держал в памяти строки, ритм, образы. Не мог записать, но не позволил им умереть. Вы только представьте — запомнить целую поэму в условиях ада. Это ведь не просто поэзия, это связь с высшими мирами. Это и есть пассионарность — энергия, которая не умирает даже в неволе».
Он остановился и добавил:
«Вот эта способность сохранить себя, сохранить смысл — это и есть то, что мы сегодня обсуждаем. Это то, чему мы должны научиться у Гумилёва».
Постепенно его речь перетекла от поэзии к философии, от личной памяти к идее.
Он напомнил, что Гумилёв, кроме всего прочего, — сын двух великих поэтов, Николая Гумилёва и Анны Ахматовой. «Он нес в себе их кровь, их метафизику, их боль. И всё это соединил с наукой. В этом и есть уникальность Гумилёва — он соединял миф и формулу, чувство и анализ, Восток и Запад».
Новичков сказал, что Россия сегодня стоит на том же рубеже, где стоял Гумилёв в своих мыслях: между хаосом и смыслом.
«У нас есть выбор — жить как этнос, или как цивилизация. Гумилёв говорил, что цивилизация — это инертная стадия этноса. Когда энергия иссякает, наступает застой. Чтобы не умереть, нужно постоянно перерождаться. И вот вопрос: мы готовы к новому рождению?»
После этого он неожиданно вернулся к конкретике, к жизни. Рассказывая о поездке в Якутию, на праздник Ысыах, он сравнил этот древний обряд с идеей совместного труда и духовного единства.
 «Я видел, как на огромном поле собираются тысячи людей. И каждый ставит свой шест — символ связи с небом, чтобы духи могли привязать коней. И что важно: этот шест ставишь сам. Не важно, кто ты — чиновник, крестьянин, депутат или пастух. Все работают вместе. Никто не нанимает рабочих, никто не ждёт приказа. Вот она, настоящая школа евразийства. Когда ты не просто живёшь на земле, а строишь её вместе».

 

Эта часть речи вызвала улыбки и кивки в зале. Люди чувствовали — это не метафора, а живая практика.
Дальше он перешёл к более широкой мысли:
 «Евразийство — это не кабинетная теория. Это труд, совместный, общинный. Не зря скифы, эсеры, народники и областники Сибири — все ставили в центр именно труд, а не капитал и не власть. Труд как способ быть вместе. Вот это и есть наша миссия».
Новичков напомнил, что советская историография всегда рассматривала прошлое через призму государства: «История государства Российского».
 «Но ведь есть и другая оптика, — сказал он. — Не история государства, а история народа. История цивилизации. Черчилль писал “Историю англоязычных народов”. Может быть, и нам пора написать “Историю народов скифского мира”? Потому что скифский мир — это больше, чем Россия. Это пространство от Карпат до Алтая, от Кавказа до Якутии. Это история многих цивилизаций, связанных одной нитью».
Эта идея стала ключевой в его выступлении: история как преемственность цивилизаций, а не череда государств.
Он предложил смотреть на Россию как на очередное воплощение древней Скифии, великой Евразии, где этносы сменяют друг друга, но миссия остаётся — быть сердцем континента.
«Мы — не последняя форма, — сказал он. — После нас будет следующая цивилизация, наши потомки продолжат. Как когда-то Гумилёв говорил: конец и вновь начало. Мы должны готовиться к этому. И если хотим, чтобы переход был светлым, а не кровавым, мы обязаны думать уже сегодня, какой будет следующая Россия».
Он сделал паузу и добавил, тихо, почти как человек, размышляющий вслух:
 «Может быть, наша задача не просто защищать старое, а родить новое. Переродить цивилизацию, дать ей новую энергию. Мы должны стать теми, кто перенесёт эстафету дальше».
После философской части он снова вернулся к конкретике. Рассказал о проекте «Культурная столица года», который реализуется под его кураторством.
 «Каждый год мы выбираем город — культурную столицу России. В 2024 году это был Нижний Новгород, в 2025-м — Грозный, в 2026-м будет Омск. Посмотрите, как идёт вектор — от европейской части через Кавказ к Сибири. Как в старину шли пути Скифов. Мы не просто выбираем города, мы возвращаем движение. Культура — это не оседлость, а кочевье. Мы заново запускаем кровь по венам страны».
Он говорил о культуре как о живом организме, о том, что она должна быть не витриной, а движением.
«Культура — это не музей. Это процесс. Она живёт, когда движется. Вот почему мы делаем эту кочующую столицу. Потому что страна должна дышать. Не Москва должна быть центром, а весь континент».
Новичков привёл ещё один сильный образ:
«Мы все привыкли говорить “Третий Рим”, “Русский мир”. Но ведь наш мир — старше Рима. Нашей цивилизации пять тысяч лет. Мы — потомки тех, кто строил колесо и изобрёл боевую колесницу. Наши предки пришли с Урала, из Сибири, и принесли в Европу и Азию культуру, металл, миф. Нам есть чем гордиться. Мы — старше, чем нас хотят представить».
В конце выступления он вернулся к теме идеологии, прозвучавшей у Зарифуллина и Дзерманта.
 «Не бывает интеграции без идеологии, — сказал он. — Любая интеграция без идеи — это брак по расчёту. А брак без любви не рождает счастливых детей. У нас должна быть любовь — к народам, к земле, к нашему общему делу. Вот тогда всё получится».
И завершил очень тихо, почти шёпотом:
 «Евразийство — это не просто стратегия. Это форма любви. Любви к людям, к миру, к жизни. А без любви никакая цивилизация не выживет».
После его слов зал не хлопал сразу. Было ощущение, что все слушали не доклад, а размышление человека, который стоит на той самой линии между прошлым и будущим и видит их обоих.

Александр Разуваев: «Где родился — там пригодился»
«Евразийская экономика и дух скифского единства»

Выступление Александра Разуваева на юбилейном форуме Центра Льва Гумилёва звучало, пожалуй, как одно из самых приземлённых и при этом глубоких. Он говорил не о мифах и не о поэзии — он говорил о деньгах, рынках и экономике, но через них — о судьбе цивилизации. В его словах слышалась мысль: экономика — не противоположность духу, а его форма, его плоть. И без идеологического основания даже самые точные формулы обречены.
Разуваев начал с параллели, на первый взгляд неожиданной. Он напомнил, что идея единой Европы, которая в XX веке воплотилась в евро, выросла из памяти о Карле Великом, об империи Каролингов. Именно эта историческая опора дала Европе ощущение центра силы. «Они сделали евро, — сказал он, — потому что у них была основа — образ Европы Карла Великого, идея единого культурного и политического пространства».
А потом сделал резкий поворот к Евразии:
 «Если Европа построила свою валюту на наследии Карла Великого, то мы, евразийцы, должны строить своё будущее на наследии Чингисхана. Это наша ось, наш код, наша управленческая матрица».
Дальше он говорил уже не в категориях истории, а в категориях политики будущего. По его словам, первым настоящим евразийским политиком нового времени был Нурсултан Назарбаев. Именно он предложил идею Евразийского союза, общей валюты, общей армии, общей внешней политики. «Он думал стратегически, как имперский человек. Не о границах — о целостности».
Разуваев описал евразийский проект не как ностальгию по СССР, а как систему, способную объединить разнородные республики и народы, сохранив при этом их идентичность. И подчеркнул: «СССР и Российская империя были жёсткими структурами. Евразийство нового типа должно быть мягким — союзом равных, где центры силы распределены».
Он отметил, что в постсоветских странах за тридцать лет сформировались свои гражданские нации, и нельзя смотреть на них с позиций патернализма. «Они не „младшие братья“. Они самостоятельные игроки. Но им, как и нам, нужен общий экономический контур. И это контур Евразии».

В его речи не было лозунгов — больше иронии и конкретики. Он говорил о том, как западные народы построили благополучие на долговых рынках, на гиперкапитализации и на перманентной рекламе успеха. А потом, улыбаясь, добавил:
 «Когда нам говорят: на Западе живут лучше, посмотрите на их пенсионеров, путешествующих по миру, — я вспоминаю анекдот. Мужик умер, попал в рай, а потом увидел, как бесы едут в ад — с весельем, с вином, с огнями. Попросился туда. Приехал, а там жарят на сковородках. „А как же веселье?“ — спрашивает. „Так это был туризм, — отвечает шайтан, — а это эмиграция“».
Смех в зале был доброжелательный.
 «Вот и у нас, — продолжил он, — многие попробовали „эмиграцию“ на Запад. Архитекторы, айтишники, финансисты — кто-то вернулся, кто-то жалуется. А один мой знакомый архитектор уехал в Алматы, думал — временно, а теперь женится. Наши народы соединяются не через идеологию, а через жизнь. Через семьи, через работу, через любовь. Это и есть настоящая интеграция».
В конце Разуваев подвёл мысль просто и жёстко:
 «Не нужно искать счастье за границей. Евразийство — это не теория, это образ жизни. Где родился, там и пригодился. Вот с этого начинается будущее».
Он говорил спокойно, без пафоса, но после его речи в зале стояла редкая тишина — та, что возникает, когда все чувствуют: за словами не игра, а личный опыт.

Беслан Кобахия: «Право на самоопределение — это не лозунг, это кровь и труд»

Речь Координатора Движения по защите прав народов Беслана Кобахии стала одной из самых сильных и пронзительных на форуме. В ней не было ни громких лозунгов, ни риторических украшений — только спокойная, зрелая интонация человека, который прошёл через войны, видел цену независимости и знает, что такое реальная политика в тяжелые времена.
Кобахия говорил как очевидец и участник тех событий, где решалась судьба маленькой страны — Абхазии, и как человек, стоявший у истоков Движения по защите прав народов, созданного ещё в годы конфликта в Южной Осетии. Это движение, напомнил он, возникло в самый трудный момент — когда агрессия со стороны Грузии угрожала существованию осетинского народа. Именно тогда родилась идея, что каждый народ имеет право быть услышанным и защищённым, а значит, должен иметь собственный голос на международной арене.
Затем он перенёс слушателей в начало девяностых. «В 1992 году, — сказал он, — началась агрессия против Абхазии. Её возглавил Шеварднадзе — человек, которого на Западе считали образцом демократа. Но это не помешало ему развязать войну против своего же народа, против нас, абхазов».
Кобахия говорил о войне без пафоса, но каждое слово в его речи было весомо. Он напомнил, что в той войне страдали не только абхазы, но и простые грузины, которых втянули в трагедию чужие амбиции.
«Это было преступление против двух народов. В нём виноваты не только те, кто стрелял, но и те, кто подталкивал к войне извне, кто строил политику на крови и разделении».
Он рассказал, как после окончания войны в 1993 году, когда абхазская армия отстояла свою землю, начался долгий, мучительный период поисков статуса. «Мы дважды обращались к России, — сказал он. — С просьбой принять Абхазию в свой состав. И дважды нам отказывали — мягко, дипломатично, но твёрдо. Тогда мы обратились к народу».
Он подробно описал, как проходил референдум 1999 года, на котором народ Абхазии проголосовал за независимость. «Мы поняли, — сказал он, — что спасение утопающих — дело рук самих утопающих. Никто не придёт и не решит за тебя твою судьбу».
Особое внимание он уделил эпизоду, малоизвестному широкой публике: международной блокаде, наложенной на Абхазию после войны. «Мы выиграли справедливую войну, но на нас навесили клеймо изгоев. И что самое горькое — блокаду проводили руками России. Тогда это было страшное чувство: победа обесценивалась».
Он рассказал, как, работая тогда в Москве, в Министерстве по делам федерации, пытался найти выход из тупика. «Мой друг, Александр Воронин, был тогда заместителем министра. Мы вместе ломали голову, как пробить блокаду. И нашли лазейку: межмуниципальные связи. Европа их не запрещает, наоборот, поощряет. И вот мы начали работать напрямую — город с городом».
Дальше — удивительная история, в духе кинематографического сценария. Абхазский город Гудаута заключил побратимские отношения с российским городом Кинешма в Ивановской области. Делегации обменялись визитами, дети из Абхазии поехали отдыхать в Россию, а из Ивановской области — к Чёрному морю. И вдруг — скандал в ООН: грузинский министр обвиняет Россию в нарушении международных договорённостей, ссылаясь на «встречу мэра Кинешмы с сепаратистами».
«Я звоню мэру, — вспоминает Кобахия, — и говорю: Андрей Владимирович, ты теперь политик мирового уровня. Твою фамилию сегодня дважды произнесли на трибуне Организации Объединённых Наций».

Эта история, сказал он, стала переломной. Так родилась идея широкой сети побратимских отношений, которая со временем охватила десятки городов России и Абхазии. Позже к этой инициативе присоединились Сергиев Посад и Новый Афон — два духовных центра, связанных православием.
«Я мечтал, — признался он, — соединить этот треугольник: Сергиев Посад — Новый Афон — греческий Афон. Не получилось тогда, но идея жива. Её время ещё придёт».
Вторая часть речи Кобахии была обращена к настоящему. Он рассказал о современных проектах: подсветке Сухума, восстановлении причальных сооружений, строительстве инфраструктуры. «Сегодня с Россией нас связывают десятки соглашений — от военных до культурных. Всё делается открыто, легитимно, как это принято у нормальных держав».
Он подчеркнул, что Абхазия — не «младший партнёр», а часть большого евразийского пространства, и её путь — это не изоляция, а развитие.
«У нас выросло новое поколение, — сказал он. — Для них не существует вопроса: быть независимыми или нет. Они в этом родились. Они не уступят свою страну никому, и это правильно».
При этом Кобахия предостерёг от идеализации: «В современном мире нет абсолютно независимых государств. Все связаны. Но важно — в какой орбите ты находишься. Мы — в орбите русской цивилизации, и это наш осознанный выбор».
Завершая речь, он вспомнил своего давнего друга Павла Зарифуллина и Центр Гумилёва. «Вы сделали колоссальную работу. Без поддержки, без денег, вопреки всему. И это не пропадёт. Энергия, которую вы подняли, живёт и будет расти».
И в заключение — цитата, которая прозвучала как эпиграф к форуму:
«Человек должен быть порядочным.
Порядочность не требует героизма.
Она требует одного — не участвовать в подлости». 
(Фазиль Искандер)
Кобахия сказал это негромко, почти шёпотом. Но в зале стояла полная тишина. Слова, простые и без лишних украшений, прозвучали как итог не только его речи, но и всего форума — как напоминание, что подлинное евразийство начинается не с теорий и деклараций, а с человеческого достоинства.

Ярослав Леонтьев: «Мы — не кусок карты, мы сердце мира»
«Сердце России — это не география, а многоголосие»**

Выступление профессора МГУ Ярослава Леонтьева стало одним из самых вдумчивых и цельных в программе форума. В его словах не было пафоса — только спокойная уверенность, академическая глубина и внутреннее тепло человека, который по-настоящему чувствует масштаб традиции. Леонтьев говорил неторопливо, как будто расставляя камни на дороге, по которой должен пройти смысл.
Он начал с памяти о родине Гумилёвых — Тверской земле. Напомнил, что Лев Николаевич и его отец Николай Степанович родом именно оттуда, из Бежецка, и что сегодня там, в старом городе, стоит памятник всей семье — Николаю Гумилёву, Анне Ахматовой и их сыну. «Там, где Волга ещё юна, где запах хлеба смешивается с речным ветром, — сказал Леонтьев, — там зародилось не просто семейство поэтов и учёных, а целая линия русской судьбы».
Он предложил — когда-нибудь — провести форум или хотя бы небольшую экспедицию Центра Гумилёва в те места, «в Пенаты Гумилёвых», чтобы замкнуть этот символический круг: от Москвы и Петербурга к первоистоку, к малой родине, где когда-то начиналась их энергия.
Дальше он перешёл к сути своей речи — к тому, что назвал «триединством идентичности». Леонтьев предложил рассматривать личность, народ и страну как систему трёх уровней, которые не противопоставлены, а взаимно питают друг друга.
Первый уровень — региональный. Он говорил о Тверской, Красноярской, Якутской, Абхазской, татарской идентичности, о том, что Россия состоит из этих сотен местных миров. «Регион — это не окраина, — подчеркнул он. — Это орган, без которого не живёт тело». Он напомнил, что внутри даже одной области — например, Тверской — живут свои народы: тверские карелы, старообрядцы, потомки новгородцев. У них свой язык, кухня, фольклор, свой ритм времени. И эта «внутренняя множественность» не угрожает целостности, наоборот — делает страну устойчивой.
Второй уровень — национальный, русский. Здесь Леонтьев говорил без лозунгов, но с редкой интонацией уважения и простоты. «Да, мы русские, и этим гордимся. Но русское — не значит исключительное. Русскость — это способность объединять, понимать, чувствовать других». Он предложил возвращать этому слову смысл не этнический, а культурно-собирательный, как это было у Достоевского, Толстого, у самого Гумилёва.

 

Третий уровень — евразийский, или, как он сказал, «скифский». Это не просто политический или идеологический термин, а уровень цивилизационного сознания. Леонтьев сформулировал его так: «Мы — не кусок карты между Европой и Азией. Мы — сердце мира. А сердце — не граница. Сердце соединяет».
Он напомнил, что сам Лев Николаевич вслед за основателем русской геополитики Петром Савицким рассматривал Россию как «Хартленд» — сердце планеты, в котором бьётся энергия соединения. И что если Запад держится на рационализме, а Восток — на созерцании, то Россия существует благодаря любви, потому что любовь — единственная сила, способная объединить противоположности.
Переходя к историческому контексту, Леонтьев говорил о традиции левых эсеров, которые ещё в начале XX века строили «Лигу нового Востока» — попытку культурного сближения народов бывшей империи. Он отметил, что в то время эти проекты остались «на уровне теоретических эскизов», но многие их идеи перекликаются с современным евразийством — федерацией не только территорий, но и смыслов.
Он напомнил о феномене бурят-монгольской партии левых эсеров в Забайкалье, о том, как в разных регионах России пытались соединить социалистическую идею с местными традициями. «Это был первый опыт политического евразийства, — сказал он. — Тогда они ещё не знали этого слова, но уже чувствовали его суть».
Дальше он вышел за пределы XX века и вспомнил Екатерину II с её «греческим проектом». Тогда, отметил Леонтьев, эта идея тоже казалась утопией — «женская фантазия императрицы о походе на Константинополь», но семя было посеяно, и через сто лет Россия действительно возвращалась к Босфору. «Так работает история, — сказал он. — Идеи живут дольше империй. Они прорастают, даже если их высмеивали».
Говоря о современности, он сделал вывод, что евразийская идея — из того же ряда. Возможно, сейчас её ещё не до конца понимают, где-то она воспринимается как «поэтика», где-то как «идеология», но в будущем, уверен Леонтьев, именно она станет основой новой цивилизации. «Это не геополитика, это духовная география», — сказал он.
Финал речи был тёплым и личным. Леонтьев поблагодарил Павла Зарифуллина за «сеятельский труд». «Ты — настоящий собиратель земель, — сказал он. — Не только русских, но и скифских. Таких, что лежат в душе. Спасибо, что ты не дал этим семенам пропасть. Потому что однажды из них вырастет мир, где люди снова будут понимать, кто они — и зачем».
Зал встретил выступление аплодисментами — без шума, но с тем внимательным одобрением, которое звучит громче всяких фанфар.

Драгана Трифкович: «Сербия и Россия — одно дыхание»

Когда Драгана Трифкович, руководитель Центра геостратегических исследований Сербии, вышла к трибуне, зал сразу притих. Её знали по многолетнему сотрудничеству с Центром Гумилёва, по статьям и докладам, в которых она всегда отстаивала идею духовного единства русских и сербов. Её выступления обычно не про политику, а про честь, боль и достоинство — и на этот раз было именно так.
Она начала просто, без вступлений: «Я приехала из Сербии, чтобы поддержать моего друга Павла Зарифуллина. Мы сотрудничаем уже десять лет, и нас объединяет одно — вера в то, что у наших народов общее предназначение».
Потом рассказала, как родился её Центр геостратегических исследований. «Я занималась политикой в Сербии, прошла все уровни — от парламентских комиссий до международных встреч, — сказала она. — И поняла, что вся европейская система построена так, чтобы отсеивать тех, кто мыслит самостоятельно, кто не вписывается в западную повестку».
Она решила создать независимую площадку, где можно говорить правду — о Сербии, о России, о мире. «Мы боремся за защиту национальных интересов Сербии и за развитие сотрудничества на основе взаимопонимания, а не диктата. Это и есть настоящая политика многополярности — политика развития, а не столкновения цивилизаций».
Трифкович говорила твёрдо, но спокойно, без пафоса. «Запад, — сказала она, — всегда нуждается в врагах. Он не может жить без противостояния. И если не находит врага, он его создаёт».

Она вспомнила 1999 год — бомбардировки Югославии, разрушенные города, убитых детей. «Это не была война против сербов, — сказала она. — Это была война против духа. Против той силы, которую невозможно купить — силы народа, который не склоняет головы».
Её голос немного дрогнул, но она продолжила: 
«Они хотели не просто разрушить наши города — они хотели, чтобы мы признали это правильным. Чтобы мы не только сдались, но и согласились. Чтобы мы отреклись от себя. Это и есть подлинная цель Запада: не победить, а сломать волю».
Затем она перешла к общему — к евразийской и славянской идее. «Всё, что пережила Сербия, Россия переживает сейчас. Сценарии одинаковые — расчленение, санкции, давление. Нас бьют не за ошибки, а за то, что мы есть».
Она вспомнила слова Владимира Путина, который говорил, что сербы и русские близки духом. «Это правда, — сказала она. — У нас одно чувство мира. Мы по-разному говорим, но одинаково чувствуем. И в этом наша сила».
Драгана подчеркнула, что борьба за идентичность — это не закрытость, а наоборот — открытость к миру на своих условиях. «Мы не против Европы, — сказала она. — Мы против колонизации души. Европа хочет, чтобы все были одинаковыми, как на фабрике. А мы разные. И в этом наше богатство».
Она напомнила о теории столкновения цивилизаций Хантингтона и сказала, что Запад сам стал заложником этой теории. «Они поверили в собственный миф, — сказала она. — Им нужно столкновение, чтобы оправдать своё существование. А мы не хотим войны. Мы хотим жизни».
Дальше — короткая, но сильная мысль о национализме. «Здесь кто-то сказал, что национализм — это плохо, — улыбнулась она. — Но я скажу иначе: национализм бывает разным. Есть национализм созидательный — любовь к своей земле, к своему языку, к своей истории. А есть национализм пещерный — когда свою любовь превращают в ненависть к другим. Запад всегда поощрял именно такой, пещерный национализм. Он поддерживал хорватский, албанский, украинский, но запрещал сербский и русский. Потому что боится национализма сильных, а не слабых».
Зал отозвался аплодисментами — не бурными, но долгими.
После паузы она продолжила:
 «Сегодня Запад говорит о правах человека, но не признаёт права народов. Мы же говорим о правах народов — на язык, на веру, на собственную судьбу. И в этом — суть евразийства».
Она сказала, что центр Гумилёва и сербский центр, который она возглавляет, стоят на одной линии — линии будущего. «Мир многополярен не потому, что кто-то так решил, — сказала она, — а потому, что он живой. Живой мир не может быть однополярным».
Потом добавила мягче, почти по-женски:
 «Я часто думаю о России. Я вижу, как вы сражаетесь — не только на фронте, но и в культуре, в языке, в вере. И хочу сказать: у вас есть друзья. На Западе вас часто не понимают, но вас уважают те, кто чувствует жизнь, а не инструкции. Сербы — с вами, и не на словах».
Финал её речи был неожиданно личным:
 «Когда мы в Сербии начинали этот путь, нам не помогал никто. Ни Запад, ни Восток. Но у нас была вера, и она нас спасла. Вот и вам хочу сказать: никогда не теряйте веру. Вера сильнее санкций. Сильнее ракет. Сильнее лжи. Вера — это то, что делает народы бессмертными».
Она закончила просто:
 «Желаю Павлу и Центру Гумилёва ещё долгие годы работы. Потому что мир нуждается в таких центрах. Не только как в институтах — как в сердцах, которые бьются для всех нас».
После её выступления в зале долго не звучали другие голоса. Несколько секунд тишины — не из смущения, а из уважения. Потом аплодисменты — редкие, тёплые, человеческие.
Слова Драганы Трифкович прозвучали как мост между Европой и Россией, между памятью и надеждой, между болью и верой. В её речи не было дипломатии — только личное знание того, что такое потеря и что такое стойкость. И в этом смысле её голос стал одним из самых точных и искренних на всём форуме.

Татарстан: «Мы — не рядом, мы внутри»

Вторая половина форума уже дышала теплом. После череды ярких и философских выступлений слово взяла Сюмбель Таишева — представительница Полпредства Республики Татарстан в Москве, человек с большим опытом в сфере культуры и медиа, много лет проработавшая в системе «Татмедиа». Её речь стала мягким, но точным контрапунктом всему форуму — она напомнила, что за большими идеологиями всегда стоят конкретные люди, культура, язык и память.
Говорила она спокойно, без лозунгов, но каждое слово ложилось на слушателей весомо, по-человечески. В зале сразу стало тише — как будто зазвучала другая частота, лирическая, но уверенная.
«Для меня большая честь присутствовать здесь, среди единомышленников, — начала она. — Я приехала не просто как представитель официального ведомства, а как человек, для которого история и культура родного народа — не работа, а судьба».
Сюмбель Таишева рассказала, что вся её профессиональная жизнь связана с культурой Татарстана — с прессой, телевидением, проектами о наследии и просвещении. Девять лет она была заместителем министра печати, двенадцать — заместителем генерального директора в «Татмедиа». «Через наши передачи, фильмы и журналы мы показывали, как живёт татарский народ — в Казани, в Москве, в Якутии, в Крыму, в Поволжье. Мы соединяли татар по всему миру».
Она напомнила, что одним из самых ярких проектов стал мультимедийный цикл «Миллиард татар». Идея сначала казалась утопической — кто-то иронично предлагал назвать проект «Миллион татар», но время показало: в этом названии есть символическая правда. Миллиард — это не количество, а масштаб внутреннего мира, культурного поля, памяти.
Дальше Сюмбель Таишева перешла к тому, как татарская культура естественно вплетена в евразийский контекст. «Когда мы говорим о евразийстве, — сказала она, — мы должны помнить: татары были его живым нервом. Это народ, который веками соединял Восток и Запад, ислам и православие, степь и город, тюркскую и славянскую стихию».
Она процитировала слова Льва Николаевича Гумилёва:
«Татары — народ не рядом с нами, а внутри нас. Они — в нашей крови, в нашем языке, в нашем мироощущении».
После этой цитаты зал ответил лёгким, но ощутимым одобрительным шумом — кто-то кивнул, кто-то улыбнулся.

Сюмбель Таишева продолжила:
«Сейчас, когда мы говорим о единстве народов, важно не просто повторять формулы, а создавать пространство, где каждый народ чувствует себя услышанным. И в этом смысле культурные и образовательные проекты становятся не менее важными, чем политические. Через искусство, через книги, фильмы, язык, через память о предках формируется подлинное братство».
Она вспомнила, как татарские делегации в последние годы объездили почти всю Евразию: «Мы были в Крыму, в Якутии, на Алтае, в Горно-Алтайске, в Ульяновске, в Астрахани, в Санкт-Петербурге. В каждом месте мы видим, как оживает общее чувство. Как люди, говорящие на разных языках, чувствуют — мы часть одной цивилизации».
Дальше Таишева мягко, но уверенно затронула важную тему — работу с молодежью. «Сегодняшняя молодёжь живёт в ритме коротких видео, клипов, рилсов. И нам часто говорят: “У них нет интереса к истории, к культуре”. Это неправда. Интерес есть. Просто нужно уметь говорить с ними на их языке, не снижая смысла».
Она привела примеры — встречи с писателями, показы фильмов, интерактивные лекции, научные презентации. «Если приходит интересный человек, если звучит живая речь, если мы показываем, что культура — это не музейная пыль, а часть жизни, — аудитория собирается моментально».
Сюмбель Таишева рассказала о днях культуры Татарстана в Москве, которые ежегодно проходят в августе. В этом году, по её словам, проект был обновлён — добавились документальные фильмы, встречи, театральные показы.
«Мы показали в Соборной мечети фильмы о наших корнях, о древней Булгарии, о Мусе Джалиле, о героях Великой Отечественной. Люди стояли в проходах — не хватило мест. Значит, нужно просто делать честно и с любовью».
Она упомянула имена писателей, которых приглашали на встречи: Фирдус Гималетдинов, Альбина Апсалямова — внучка известного писателя Абдрахмана Апсалямова, автора «Белых цветов». «Это уже третье поколение — они несут память, но говорят на языке современности».
«Когда мы в Петербурге бываем в музее Анны Ахматовой, — добавила она, — мы всегда вспоминаем и Льва Николаевича Гумилёва. Он защищал татар. Он понимал, что без нас Россия — неполная».
Таишева говорила без бумажки, нараспев, с легким тёплым акцентом, как человек, для которого каждое слово прожито. Она много улыбалась, иногда переходила на личные истории, вспоминала встречи с молодёжью, разговоры о языке.
«Сейчас время перемен, — сказала она. — И в культуре, и в литературе, и в искусстве начинается новый подъем. Это чувствуется в воздухе. Возрождается самоуважение, национальное достоинство, тяга к корням. И наша задача — не пропустить этот момент. Нужно вовремя зацепить молодежь, передать им не только знания, но и энергию, чтобы они чувствовали: всё, что мы делаем, продолжается в них».
В финале её речи прозвучала искренняя благодарность Центру Гумилёва и Павлу Зарифуллину:
 «Вы создаёте пространство, где народы говорят друг с другом не через политику, а через смысл. Это редкость. Я желаю Центру долгих лет работы, новых поколений и новых открытий».
После её выступления зал аплодировал долго и по-настоящему. Люди не просто благодарили — чувствовалось, что они узнали в этих словах самих себя: детей одной большой страны, у которой много языков, но одно сердце.

Игорь Горбунов: «Национализм — это гордыня, а не сила»

Выступление скифского публициста Игоря Горбунова стало одним из самых вдумчивых и спокойных на форуме. Он говорил без пафоса, но с внутренним напряжением, с тем особым чувством меры, которое всегда отличает людей науки. Преподаватель истории и философии из Тимирязевской академии, человек системного мышления и простых слов, он обратился не к эмоциям, а к совести — и, по сути, к самому основанию всего евразийского мировоззрения.
Горбунов начал с того, что в последние годы по стране, как и по миру, ходит странное слово — «национализм». Его то ругают, то оправдывают, то пытаются назвать «здоровым». «Но, — сказал он, — давайте честно. Национализм — это гордыня. А гордыня, как мы знаем, и есть первый грех. Она начинается там, где человек ставит себя выше других. Где перестает видеть в другом человека, а видит лишь чужака».
Он говорил тихо, без лозунгов, но с той ясностью, которая всегда сильнее громких слов. «Посмотрите, — продолжил он, — сколько зла уже принес этот яд. Сколько народов разрушил, сколько границ нарисовал. Ведь и те, кто нападал на Осетию, и те, кто взрывал Югославию, и те, кто сегодня сеет рознь под видом патриотизма — все они исходят из одного чувства: мы лучше других. Это и есть национализм. Это и есть духовная болезнь, в которой гордыня подменяет любовь».

Он напомнил слова князя Трубецкого, одного из первых евразийцев двадцатых годов: «Русский националист — это сепаратист в собственной стране». И добавил, что история снова и снова подтверждает эту формулу: каждый, кто пытается отделить себя от других народов, разрушает не чужое, а общее.
«Мы часто путаем, — сказал Горбунов, — любовь к Родине с ненавистью к соседям. Это подмена. Настоящий патриот не противопоставляет себя миру, он вплетает себя в него».
Дальше он сделал почти философский поворот — к теории Гумилёва. «Если национализм — это гордыня, то что ему противоположно? Пассионарность. Это энергия не гордыни, а любви к жизни. Она не разрушает, а соединяет. Пассионарность — это когда человек чувствует в себе силу, но не для того, чтобы подавить, а чтобы творить».
Он говорил о том, что каждый народ Евразии, по Гумилёву, существует не как отдельный остров, а как нота в едином аккорде. И этот аккорд держится не на крови, не на принуждении, а на пассионарной любви к жизни, на желании понимать и принимать других.
«Мы видим сегодня — продолжил он — как рождаются и гибнут цивилизации. Те, что строятся на эгоизме, горят быстро. Те, что держатся на пассионарности, живут веками. Потому что пассионарность — это то, что выше страха, выше выгоды, выше гордыни».
Он вспомнил о Югославии, где под флагами национализма разрушили страну, и сказал, что Россия обязана помнить этот урок. «Мы видим, как легко людей сталкивают лбами, — сказал он. — Но у нас есть другое оружие — братство. Ведь пассионарность — это не агрессия, это способность гореть, сохраняя тепло. Это то, чему учил нас Гумилёв: энергия жизни, которая созидает».
Речь Игоря Горбунова прозвучала как тихая антитеза всему тому, что обычно называют «политикой». В ней не было призывов и обвинений. Только мысль, отточенная до прозрачности: без братства нет России. Без любви — нет Евразии.
Он закончил просто, почти по-старинному: «Национализм — это всегда одиночество. А Евразия — это семья. И только семья способна быть бессмертной». В зале повисла тишина — та редкая, благодарная тишина, когда люди не аплодируют из вежливости, а потому что нечего добавить.
Он вспомнил лозунг югославской эпохи «Братство и единство» и предложил заменить им политические клише. «Только братство народов сделает нас бессмертными».

Гаяр Искандер: «Тартария — не миф, а память»
«Сборка Великой Тартарии — возвращение памяти о себе»

Выступление писателя Гаяра Искандера стало одним из самых насыщенных и, пожалуй, самых исторически глубоких на форуме. Это был не просто доклад, а своего рода лекция-посвящение, сказание о памяти, о языках, о судьбе народов Евразии, которое звучало одновременно как научный отчёт, как манифест и как исповедь человека, болеющего душой за культуру и историю.
Он начал с простого, почти бытового жеста — передал Павлу Зарифуллину тяжёлую книгу с золотым тиснением на обложке.
 «Я уже несколько лет всё пытаюсь передать её Павлу, — сказал он, — и вот сегодня, наконец, день подходящий».
 Книга называлась «Контуры Великой Татарии». Её автор, по словам Искандера, недавно ушёл из жизни. Это труд, собравший воедино тысячи следов — названий, карт, топонимов, артефактов, в которых сохранилось слово «татар» и его многочисленные отражения. В книге приведено более полутора тысяч географических названий, связанных с татарами и тартарией, — от рек и гор до проливов и морей.
«Вы посмотрите, — говорил Искандер, — в России в самых разных регионах полно мест со словом “татар”. Это — память. Мы просто её не видим».
Он говорил медленно, весомо, иногда с улыбкой, иногда с горечью. Слушать его было как читать живую энциклопедию без академической сухости — с плотью и кровью истории. Он упомянул старые карты, где Европа и Азия разделены условно, а по центру континента написано одно слово — Tartaria. Слово, которое западные историки стерли из учебников, но которое до сих пор живёт в старых библиотеках, в гербах, в архитектуре, в языке.
Дальше он повёл речь о символах. О зверином стиле, о грифонах, о волках, о золотых бабах, о степных гербах и ордынских штандартах. Он объяснил, что культ волка и образ грифона — это не просто украшения, а знаки воинского сословия, унаследованные с глубокой древности, ещё от скифов и сарматов.
 «Татары, — сказал он, — это не столько народ в этническом смысле, сколько воинское братство. Особое сословие, объединённое не кровью, а присягой».
От этого тезиса он перешёл к своей концепции «Сборки Великой Тартарии» — проекту, в котором он видит не просто научную реконструкцию, а мировоззренческое дело. Он предложил смотреть на Евразию не как на набор государств, а как на сеть цивилизаций, связанных тысячелетиями — русско-ордынской, персидско-иранской, тюрко-османской, индо-могольской.
«Во всех этих цивилизациях, — подчеркнул он, — есть один корень. Тюркский. Скифский. Наш».
 Он напомнил, что моголы в Индии — это тюрки хана Бабура, что династии Ирана веками были тюркскими, что Персия, Индия и Россия соединены общими архетипами, языковыми связями, образами.

Звучали имена: Аттила, Тимур, Чингисхан. Звучали слова из Ясы — закона, который стал прототипом не только ордынского, но и советского миропонимания. «Один за всех и все за одного» — это ведь не из Дюма, а из Ясы Чингисхана, заметил Искандер. «Прежде думай о Родине, потом о себе» — тоже оттуда.
Он улыбнулся и сказал:
 «Коммунисты, сами того не осознавая, многое взяли из Ясы. Вот это —  государственность, внутренняя дисциплина, готовность работать не ради выгоды, а ради целого».
Потом речь его стала строже. Искандер заговорил о современности. О том, что в последние годы в России сжимается пространство для родных языков, что школьные программы сокращают часы национальных дисциплин. Он вспомнил трагическую историю удмуртского учёного Альберта Разина, который покончил с собой в знак протеста против сокращения часов родного языка.
«Это катастрофа, — сказал он. — Без родного языка у народа не остаётся души. Уходит собственная интонация мира».
Он говорил о том, что фраза «русская армия» — верная, но неполная. «Мы должны говорить — армия российских народов. Потому что на фронте, на заводах, в поле — мы вместе».

Дальше он снова вернулся к идее единства. Рассказал, как слово Тартария встречается даже в японской культуре, где технология изготовления мечей носит название «татарская».
«Мы оставили следы повсюду. От Крыма до Киото. От Астрахани до Персии».
Затем он подвёл итог:
 «Сегодня глобализация душит малые культуры, а вместе с ними — корни человечества. Но у нас есть другой путь — путь цивилизационного содружества. Цивилизации, а не государства, должны объединяться. Потому что у цивилизаций есть память, глубина, родство. Государства рождаются и умирают, а цивилизации живут тысячелетиями».
В финале он вернулся к скифской теме. Сказал, что скифы и татары — не разные народы, а разные лица одного исторического тела. «Мы все — потомки степей, сыновья одной земли. Россия, Тартария, Скифия — это не разные империи, это одно дыхание. Одна история, одно золото в душе».
Его речь закончилась аплодисментами — не бурными, а долгими и тёплыми. Он не повышал голос, не играл в пафос. Но в его словах звучала та особая интонация — уверенная, спокойная, прямая, — когда человек говорит не от себя, а от имени памяти.

Илья Вольнов: «Пассионарность — это способность жертвовать собой ради смысла»
«Пассионарность — это свет, который пробивается сквозь материю»

Когда профессор Политеха Илья Вольнов поднялся к микрофону, в зале уже чувствовалось некоторое утомление — за плечами были часы выступлений, споров, аплодисментов. Но Вольнов говорил тихо и спокойно, и с первых фраз зал будто замер: в его голосе не было пафоса, зато была настоящая сосредоточенность, философская глубина и редкая ясность мысли.
Он начал с напоминания о том, что Лев Николаевич Гумилёв к концу своей жизни пытался найти физическое, научное объяснение феномену пассионарности — той самой загадочной энергии, которая, по его мнению, толкает народы и цивилизации вперёд.
«Гумилёв ведь не был мистиком в чистом смысле слова, — сказал Вольнов. — Он был учёным, историком, человеком рационального склада, и поэтому пытался объяснить пассионарность естественным образом. Он говорил о космических лучах, о неких потоках энергии, которые приходят из глубины Вселенной и пробуждают в людях жажду действия, жертвы, движения. И в этом, может быть, было больше правды, чем мы готовы признать».
Вольнов провёл параллель между гумилёвской гипотезой и современной наукой. Он вспомнил о синергетике — теории самоорганизации, которая утверждает, что материя способна к спонтанному упорядочению, к возникновению из хаоса структуры, формы, жизни.
«Наука XX века пыталась найти источник этой самоорганизации внутри самой материи. Но в этом и есть ошибка. Материя не может быть первопричиной самой себя. Значит, есть нечто, что выше материи — некий импульс, некая воля, которую можно назвать духом, светом, словом, как угодно. И вот пассионарность — это и есть момент, когда дух прорывается сквозь материю».
Зал слушал внимательно.
Дальше Вольнов предложил своё определение пассионарности — не как общественного явления, а как состояния души. «Пассионарность, — сказал он, — это способность жертвовать собой ради идеи. А жертвовать можно только тем, что считаешь высшей ценностью. Мы, современный человек, называем высшей ценностью жизнь. А пассионарий говорит: нет, идея выше. В этом — грань, отделяющая вечное от временного, дух от плоти».
Он говорил о том, что мысль и идея не принадлежат материальному миру. Они как бы приходят откуда-то «сверху», из более тонких слоёв реальности. И пассионарность — это канал, через который человек способен слышать эти высшие миры.
«Возможно, — продолжил он, — тот свет, который Гумилёв называл космическими лучами, — это метафора. Это не астрономия, это метафизика. Мы все время забываем, что Вселенная — не только пространство и материя, но и смысл. И человек — это существо, которое способно улавливать смысл, так же как антенна улавливает волну. Вот эта способность — и есть пассионарность».

Он говорил без шпаргалки, словно выговаривая то, что давно зрело внутри.
Потом перешёл к другой теме — к восприятию времени.
«Современная цивилизация мыслит время количественно: секунды, минуты, дни. Но время имеет качество, — сказал он. — Есть времена света и времена тьмы. Есть эпохи, когда всё живое поднимается, и эпохи, когда жизнь гаснет. Пассионарий чувствует это качество времени. Он умеет различать его. Он знает, когда действовать, а когда ждать».
И здесь Вольнов сделал неожиданный поворот: он заговорил о цифровой эпохе, об искусственном интеллекте, который, по его словам, «живёт в прошлом».
«Искусственный интеллект — это абсолютное прошлое, — сказал он. — Он построен на данных, на памяти, на накопленном опыте. Он не способен различать качество времени, потому что в нём нет живого присутствия духа. Мы рискуем передать ему мышление — и вместе с мышлением потерять способность чувствовать будущее. А это значит потерять саму пассионарность».
После этих слов в зале наступила тишина.
Вольнов не говорил громко. Он не читал лекцию и не строил трибуну. Он просто выговаривал мысль, будто сам для себя, но от этого каждое слово звучало весомо.
«Пассионарность, — сказал он напоследок, — это не свойство избранных. Это возможность каждого человека. Это момент, когда ты вдруг понимаешь, что мир — больше тебя, и что твоя жизнь стоит того, чтобы её отдать за что-то большее. За идею, за любовь, за родину, за искусство. Это и есть точка света, в которой человек становится со-творцом Вселенной».
Его выступление не сопровождалось аплодисментами сразу. Было то редкое состояние, когда люди молчат не из вежливости, а потому что не хотят разрушить ощущение смысла. Потом зал всё же аплодировал — долго, тихо, стоя.
Эта речь стала философским ядром форума — связующим звеном между идеями Гумилёва и современным поиском смыслов. После множества эмоциональных, политических и культурных выступлений Вольнов вернул разговор к тому, с чего всё началось — к самой сущности пассионарности, к тому огню, который делает человека живым.

Юрий Московский: «История — не список ссор, а память о братстве»
«История — это не список обид, а память о единстве»

Выступление Юрия Московского из Правительства Москвы стало одной из самых человечных и добрых частей форума. Оно прозвучало после череды философских и политических докладов — просто, почти разговорно, но с тем редким чувством меры, которое отличает людей, проживших жизнь с наблюдением и любовью.
Он начал с лёгкой иронии, сказав, что пятнадцать лет Центру Льва Гумилёва — это уже возраст ответственности: «Паспорт есть, скоро и в армию можно будет». И добавил — «но ведь, если подумать, это и есть взросление идеи. Мы больше не просто энтузиасты. Мы — сила, у которой есть история».
Юрий напомнил, что все гумилёвцы, все «новые скифы» работают не ради политических деклараций, а ради простого и великого дела — добрососедства. «Скифство — это не идеология против кого-то. Это искусство жить рядом. Искусство понимать и не делить».
Он сказал, что история, как наука, часто ведёт себя неблагодарно: запоминает войны, конфликты, ссоры, а тысячелетия нормальной совместной жизни оставляет за скобками. «Мы помним, кто с кем воевал, кто у кого что отнял. А кто вместе хлеб ел, вместе детей крестил, вместе песни пел — про это история молчит. Вот её беда».
Юрий подчеркнул, что смысл евразийства — не в спорах о границах и названиях, а в способности помнить хорошее. «Историческая память России — не музей с пыльными экспонатами, а большой общий стол, за которым сидят все — и татары, и якуты, и казаки, и белорусы, и осетины, и сербы. Каждый со своей тарелкой, но общий хлеб один».
Он вспомнил и Льва Гумилёва, и его идею пассионарности — но прочитал её по-своему, не научно, а по-человечески. «Пассионарность — это когда ты не можешь жить без смысла. Когда тебе важно не только самому что-то получить, а чтобы рядом другим было хорошо. Это и есть братство. Это и есть любовь».

Затем Московский перевёл разговор в будничное русло — туда, где идея проверяется действием. «Скифство — это не только стихи и курганы. Это ещё и сосед, которому ты помогаешь не потому, что выгодно, а потому что по-другому не можешь. Это когда русский и чеченец, татарин и якут — просто люди, которые умеют смотреть в глаза без страха».
Он добавил, что настоящие евразийцы — это не политики, не философы, а те, кто «печёт пироги». И произнёс ту фразу, которую позже цитировали почти все:
 «Пирогов на планете всем хватит. Их просто нужно печь вместе».
В зале засмеялись, но смех был тёплый, благодарный — потому что за простыми словами прозвучала главная мысль форума: евразийство — это не стратегия, а образ жизни.
В заключение Юрий сказал: «Пусть каждый молится своему Богу, пьёт свой напиток, говорит на своём языке. Главное, чтобы мы садились за один стол, не теряя уважения и доброты. Это и есть Россия. Это и есть Скифия».
После его речи повисла лёгкая пауза — та самая, когда не нужно аплодировать, потому что всё сказано.

Андрей Верещагин: «Троичная система мира»
«Троичная система мира. Золото Скифов — это гармония»

Когда слово взял художник и философ Андрей Верещагин, в зале воцарилась особая тишина. После череды ярких, темпераментных речей его выступление прозвучало как визуальная пауза — спокойная, собранная, почти медитативная. Он говорил не о политике и не об истории, а о символах — о языке образов, который, как ни странно, объединяет эпохи и народы куда сильнее любых идеологий.
На экране позади него появился знак — тотемы  Центра Льва Гумилёва и Движения Новые Скифы,, созданные им самим. Грифон и олень, древние знаки, восходящие к скифской культуре, над ними — триединый символ, золотой круг, пересечённый мягким треугольником света.
Верещагин рассказал, что, когда Павел Зарифуллин попросил его придумать эмблему Движения, он не хотел просто нарисовать красивую композицию. Он хотел выразить суть евразийского мироощущения — то, что связывает всех участников движения, независимо от страны, веры, национальности.
«Я сразу понял, — сказал он, — что над грифоном и оленем должен быть не крест и не солнце, а знак троичности. Не дуальность, где всё делится на “своё” и “чужое”, на “белое” и “чёрное”. А тринитарность — тройственная система, в которой противоположности не уничтожают друг друга, а взаимодействуют, рождая золотую середину. Именно эта троичность, этот баланс, этот свет между двумя полюсами — и есть золото Скифов».
Он говорил негромко, с той интонацией, с какой говорят мастера, привыкшие работать с формой и цветом, когда каждое слово — как мазок кисти.
«Мы привыкли к дуальному мышлению. Мы всегда ищем врага. Мы всё время делим: “мы — не они”, “мы — не такие, как они”. Но в скифской культуре этого не было. У скифов всё строилось иначе — не на противопоставлении, а на соединении. Они не исключали, они соединяли. Они видели в каждой культуре — отражение неба, а не угрозу. Поэтому скифский мир и стал первым подлинным объединением народов — от Чёрного моря до Алтая, от Дуная до Инда».
Он показал рукой на изображение: грифон — символ духа, охраняющего свет; олень — символ земли, движения, природы. «Это два начала, не противоположные, а взаимные. Одно без другого не существует. А над ними — знак троичности, знак равновесия. Это не просто композиция, это философия. Мир держится на равновесии трёх сил: неба, земли и человека. Разорви одну — и рушится всё».

Затем он вспомнил древние мифы, где образ оленя — не просто животное, а проводник между мирами, посредник между светом и землёй. «Во всех культурах, — сказал Верещагин, — мы находим этот образ. У скифов — золотой олень с крыльями. У тюрков — солнечный олень. У славян — лось, поднимающийся к небу. У якутов — сахатый, хранящий ось мира. Это один и тот же символ — восхождение, связь, преодоление разрыва между земным и небесным».
Он говорил, что скифская культура, как и евразийство, всегда строилась не на отрицании, а на диалоге. В этом её сила и современность. «Мы живём в мире, который разрывают дуальности — политика, идеологии, войны, конфессии. Каждый тянет одеяло на себя. А на самом деле человечество давно готово к следующему шагу — к тройственному мышлению, где противоположности встречаются ради созидания. Это и есть наша миссия».
Зал слушал в тишине. Кто-то снимал, кто-то записывал. А Верещагин, будто продолжая свой внутренний монолог, добавил:
«Скифы — не просто предки. Это архетип. Это образ народа, который смог соединить степь и горы, юг и север, Восток и Запад. Скифы — это не этнос, это способ видеть мир не в двух цветах, а во множестве оттенков. Их золото — это не металл. Это метафора гармонии, найденной между крайностями. И именно эту гармонию нам сегодня нужно вернуть».
В конце он сказал тихо, почти как молитву:
 «Пусть наш знак — олень, грифон и троичный свет над ними — напоминает о том, ради чего мы собрались. Ради созидания, ради объединения, ради мира. Это и есть наша великая миссия — продолжать скифское дело, но уже на языке XXI века».
Когда он закончил, Павел Зарифуллин обнял его, а зал долго аплодировал. В тот момент стало ясно, что речь художника — это не просто рассказ о гербе, а своего рода духовный манифест форума. Не лозунг, не программа, а формула мира, где искусство, философия и вера сливаются в одно дыхание.

Виталий Трофимов-Трофимов: «Мир стал чётче»

Когда редактор Информационного портала «Центр Льва Гумилёва» Виталий Трофимов-Трофимов вышел к микрофону, в зале уже чувствовалась усталость — за день прозвучало много речей, тяжёлых и торжественных. Но его голос оказался неожиданно тихим и живым, как будто человек не произносит речь, а думает вслух.
Он начал с просьбы поставить на экран старую фотографию Льва Николаевича Гумилёва — ту самую, где тот сидит в своей ленинградской квартире перед книжным шкафом. Виталий сказал:
 «Посмотрите на эту фотографию. Вот он — в фокусе, в резкости. А книги позади — чуть расплывчаты. И мне кажется, это очень точная метафора того, чем мы занимались пятнадцать лет».
Он говорил о том, как начинался Центр — без денег, без поддержки, с голой идеей и верой в смысл. Вспоминал, как в конце 2000-х идеи евразийства считались маргинальными, странными, как к ним относились с вежливым недоумением. «Гумилёв тогда был известен, но его читали как поэта, как сына Ахматовой и Николая Степановича. А его философию — почти никто не понимал. Нам приходилось объяснять с нуля. Каждый раз».
Он улыбнулся и добавил: «Бывало, приходят люди, говорят — ну расскажите, что такое евразийство. И ты понимаешь — без пол-литра не обойдёшься. Садишься, объясняешь, споришь, рисуешь карты, приводишь примеры. Иногда три дня уходит на один разговор».
Дальше Трофимов-Трофимов перешёл к главной метафоре своей речи — метафоре фотографии. Он рассказал, что увлёкся фотографией и стал замечать: реальность многослойна, и в ней есть передний план, задний, фокус, глубина. «Так вот, — сказал он, — в общественном сознании нашей страны долгие годы фокус был наведен на всё, что громкое, понятное, линейное. На политику, скандалы, бюджеты, статистику. А то, что действительно важно, — смысл, история, духовная связь народов, внутренняя география России, — всё это находилось на заднем плане, в размытом фоне».
Он говорил с какой-то доброй иронией, без пафоса, но каждое слово попадало точно.
«Пятнадцать лет мы занимались тем, что на фото называется “поводить фокусом”. Мы наводили резкость на то, что раньше считалось туманом. Теперь за этим туманом видны контуры — народы, ландшафты, символы, старые дороги, которые связывают нас через века».
Он упомянул, как Центр создавал сайты, издавал журналы, как писались статьи, снимались фильмы, организовывались экспедиции. «Павел (Зарифуллин) тогда написал, наверное, сотню статей, а я их вычитывал ночами. Всё это было нужно, чтобы постепенно у людей сложилась “картинка”, чтобы они увидели, что евразийство — не абстракция, а реальность, которую можно тронуть руками».

 

Он описал этот процесс почти как алхимию: «Когда смотришь на карту и видишь, как линии рек, степей, культур и языков переплетаются, — понимаешь, что это и есть нерв нашей цивилизации. Но это нужно было вытащить из фона. Показать».
Дальше он перешёл к более метафизическому уровню: 
«Ведь пассионарность — это тоже про фокус. Это момент, когда ты вдруг начинаешь видеть чётко. Не просто жить в инерции, а понимать, ради чего. И вот эта резкость — она и есть энергия, о которой говорил Гумилёв».
Он сравнил работу Центра с той частицей, о которой упоминал один из предыдущих спикеров: частицей, летящей из космоса. «Она несёт энергию, которую можно превратить в свет, но часто её никто не замечает. Она падает рядом, а все смотрят на что-то другое — на новости, на скандалы. А мы как будто всю жизнь занимались тем, чтобы поймать эту частицу, достать из воздуха и показать людям: вот она, реальная энергия, которая держит нас вместе».
Зал слушал почти без движения. Это было не выступление — размышление, исповедь, итог.
«Пятнадцать лет назад всё это казалось хрупким, случайным, — сказал он под конец. — Теперь стало ясно: мы сделали главное — мы добились резкости. То, что раньше было невидимо, теперь видно. Видно, что за словом “Евразия” стоят живые люди, города, маршруты, языки, судьбы. И это уже не теория. Это — наша реальность».
Он закончил без громких фраз:
 «Я благодарен судьбе, что был частью этого пути. И если у нас что-то и получилось — то, может быть, вот это: мы вернули людям зрение».
Зал встал и аплодировал. Без фанфар, спокойно, с уважением — как после хорошей книги, где всё сказано правильно.

Екатерина Шеховцова: «Скифы — везде»

Выступление евразийского публициста Екатерины Шеховцовой прозвучало ближе к финалу форума, когда день уже подходил к закату, но в зале стояла всё та же светлая, живая концентрация внимания. После серьёзных докладов, исторических справок и политических размышлений её слова стали словно глотком воздуха. Не теоретическим, не академическим — человеческим, дыхательным, с улыбкой и теплом.
Она вышла без папок, без микрофонных заготовок. Сказала просто: «Рада к вам сюда наведаться. Периодически ухожу куда-то из активной деятельности — но, как бы далеко ни забрела, всё равно возвращаюсь».
 И в этом признании — вся логика движения, о которой она говорила дальше: в мире, где всё дробится и расслаивается, возвращение к скифскому единству ощущается не как долг, а как внутренний магнетизм.
Екатерина рассказывала не о теории, а о личном опыте. О том, как каждый раз, когда она решала «уйти из общественной жизни» и уехать куда-то — в лес, в горы, в Тибет, в Индию, — мир словно подмигивал ей знакомыми символами, и оттуда, издалека, возвращал её в общую ткань скифской идеи.
«Я думаю — всё, хватит, пойду в лес. Хочу тишины, никакой деятельности, никакой общественности. Прихожу на медитацию, и первые слова, которые слышу: «Будда ведь тоже был скифом». Думаю — ну как же от этого уйдёшь?»
Она смеялась, а зал смеялся вместе с ней. Не театрально, а по-настоящему — потому что в этой истории узнавал себя каждый: желание уехать от суеты, и неизбежность возвращения туда, где твои смыслы.
Дальше — рассказ о поездке в Тибет. Как при выдаче разрешений на восхождение её фамилию, написанную по-белорусски — «Шаховцова» — перепутали и стали звать «Шакья Мунсо». «Шакья» — от рода Будды Шакьямуни.
«Всю дорогу меня называли Екатерина из рода Саков. Я сначала поправляла, потом махнула рукой. Думаю — ладно, пусть будет. Раз везде слышу «Скиф», значит, на месте».
Она говорила легко, будто между строк, но в этих строках звучала суть всего форума: евразийская идентичность — это не схема и не лозунг, а глубокая память, которая всплывает сама, без усилий, где бы ты ни оказался.
Дальше Екатерина говорила о своих странствиях: Индия, Непал, Гималаи, экспедиции на места силы.
 Она вспоминала, как в каждом народе встречала какие-то совпадения — слова, жесты, символы, мотивы, знакомые из скифского круга. Где-то это изображение оленя, где-то культ огня, где-то древние истории о «людях, пришедших с севера». Всё это не теория — всё это живое, продолжающееся тело Евразии.
«Мне нравится, что наша деятельность — не кабинетная. Она не покрывается пылью. Мы ищем руками, ногами, дорогами, — сказала она. — Евразийство — это не отчёт и не конференция. Это путешествие. Настоящее».

В конце Екатерина поблагодарила Центр и лично Павла Зарифуллина — за вдохновение. Сказала, что именно его книги, его беседы и тексты подтолкнули её к этим живым поискам, к настоящим странствиям, к разговорам с людьми из разных традиций.
 «Павел вдохновляет на движение, — сказала она. — Он не даёт засидеться. И когда ты едешь — вдруг понимаешь, что в каждом месте, где бы ты ни оказался, — Россия, Тибет, Индия, — всё равно встречаешь наших. Наших в широком смысле. Тех, кто помнит землю, небо и свет».
Завершила она коротко, почти шёпотом:
«Скифская энергия не в книгах. Она в дорогах, в людях, в дыхании. Главное — не терять связь».
Эти слова прозвучали мягко, но глубоко. После её выступления в зале повисла пауза — не потому что не знали, что сказать, а потому что не хотелось разрушать эту тишину.

Финал: «Евразийство — это любовь»

Поэтический финал форума стал живым, радостным, немного хмельным аккордом. Стихи читал Марк Вольф — про Белую Индию, про красных скифов, про вечный поиск и братство под звёздами.
Павел Зарифуллин поблагодарил всех: живых и ушедших, друзей Центра в регионах, участников экспедиций, исследователей, писателей. «Мы прошли нулевой цикл, — сказал он. — Космодром построен. Теперь пора запускать ракету».
Через полтора часа после окончания форума участники собрались в арт-пространстве «Брюсов-холл», что на Вознесенском переулке, где началась «Скифская мистерия» — с музыкой, танцами и медитацией. Темой вечера стала любовь — потому что, как сказал Зарифуллин, «евразийство — это прежде всего любовь. К земле, к людям, к небу».

Форум завершился без фанфар, но с тем редким чувством, когда история — не музейная витрина, а дыхание настоящего. Пятнадцать лет Центра Льва Гумилёва — это не просто дата. Это время, за которое идеи превратились в дела, а дела — в людей.
И теперь эти люди — новые скифы — продолжают путь.

Игорь Горбунов
Специально для Центра Льва Гумилёва