Киргизия и Российская Федерация поодиночке не выживут — Юрий Крупнов

Россия должна инвестировать в Киргизию

Председатель «Движения развития», председатель Наблюдательного совета института демографии, миграции и регионального развития Юрий Крупнов много путешествует по Центральной Азии и о проблемах стран постсоветского пространства знает не понаслышке. На форуме «Расширение межрегионального сотрудничества Кыргызской Республики и Российской Федерации», прошедшем в Бишкеке, он четко озвучил свою позицию — поодиночке Россия и Киргизия не выживут. В интервью Union Report он объяснил, почему им нужно объединить силы.

Читать далее...

США «пылают» гораздо больше, чем Ближний Восток

Похоже, что «мировым правителям» всё-таки удалось спровоцировать массовые волнения в США. Они давно к этому стремились, но только после безпрецедентных акций появилась возможность вызвать многолюдные протесты по всей стране…

На фоне событий в Японии и на Ближнем Востоке, проходят как бы незамеченными новости о выступлениях жителей в различных штатах США. Надо сказать, что даже та информация, которая поступает, не отражает всего масштаба проблем. Американская политика очень редко вырывается наружу, но в настоящее время речь идёт уже о массовых выступлениях не в единичных штатах, а почти во всех. Внешний долг США достиг 14 трлн. долларов, полной продуктовой корзиной не
обеспечен каждый восьмой американец, при этом у населения на руках 250 млн. единиц огнестрельного оружия. Но «загорающаяся» Америка остаётся в тени Японии и Ближнего Востока. Почему? Об этом в интервью «Накануне» рассказал политолог, декан факультета «Международные отношения» (вечернее отделение) Дипломатической академии МИД России Игорь Панарин.

Читать далее...

Триумф Града Небесного (Манифест Русского Евразийства XXI века)

Россия – это Сердце мира.
Сердце болит

Когда рушился Советский Союз – одни веселились, а другие плакали. Одни считали, что наступают новая эра и великая свобода. Другие предчувствовали братоубийственные войны и смерть всего тонкого и живого, что скрепляло людей и народы СССР.
Но и над планетой пролетел изнурённый выдох, планета дрожала, как птица. И люди сотен стран от Эквадора до Японии почувствовали непоправимое. Будто глаза увидели, нездешние тени, и цвета неприятно зашевелились, а двойники в зеркалах зажили собственной жизнью. Так бывает, когда Человечество чует хаос и катастрофы.
Средневековые картографы иногда изображали планету Земля не сферой, шаром или плоскостью, но Птицей – живой и активной, несущейся в космическом океане вокруг маяка Солнца в сторону тысячи звёзд. У этой птицы есть голова, крылья, но картографическое значение имело и сердце летящей планиды.
Сердцем птицы-земли всегда была Россия, центральная, срединная часть евразийского материка и сердце планеты, рвущейся к невиданной цели.
Видимо, когда рушилась Россия — Советский Союз, людям показалось, что что-то не то. Сердце болело у всех, у кого оно есть.

Мир без Сердца

Последние надежды на Правду, на живую Справедливость, на Спасение улетучились в никуда. Новые хозяева планеты — американцы, взявшие власть на ней в 1991 году, никому и никогда ничего не обещали.
Многие восстали против них – западных дельцов – алчных и жестоких колонизаторов. Но не ориентируясь на сердце, не зная, как оно на самом деле бьётся, они быстро уподобились тем, кого ненавидели. Мусульманские боевики, взрывающие тысячи ни в чём неповинных женщин и детей – ничем не отличаются от безжалостных англосаксонских и германских военных, сжигающих и взрывающих деревни с мирными жителями в Сербии, Ираке, Афганистане и Ливии. Мир погрузился во взаимное зло.
Ну а многие жители «Географического Сердца» Мира – России и стран Содружества уподобились диким зверям и стали поедать братьев своих.

Небесная Россия

Россия (плоха ли она или хороша) несёт миру свет, потому что земля, на коей она стоит пронизана особым небесным озарением. Об этом говорят православие, традиционный ислам и буддизм – основные религии нашей срединной страны.
И когда наши люди отказываются быть сердечными, отказываются от особой нашей миссии – спасти весь мир, полюбить его всепронзающей русской любовью – они отрекаются от самих себя. Они останавливают своё сердце.
Гениальные футурологи и визионеры 19-20 веков:  Николай Фёдоров, Владимир Соловьёв, Александр Блок, Николай Трубецкой,  Пётр Савицкий, Лев Гумилёв, Андрей Сахаров и Александр Зиновьев предвидели спасение мировой цивилизации и России в союзе братских народов Европы и Азии на основе идей правды, справедливости и милосердия.
И через Евразийство.

Евразийство

Евразийство – это братский союз стран Европы и Азии вокруг идеи небесной правды и светового человека. Евразийство — знамя солнечной русской любви. Это идеология справедливости для людей,  этносов и стран. Евразийство несёт свет братства и общей судьбы народов, как России, так и всего мира. Потому что весь мир знает: Свет идёт с Востока.
Россия не особое место на мировой карте, где небесная сфера, тонкие пласты духа соприкасаются с земным и материальным. Но это, пожалуй, единственная страна, где люди продолжают смотреть ввысь, верить в торжество «третьего аэрокаратического измерения» в финальный триумф Града Небесного.
Увидев небесное озарение, сфокусированное сегодня над Россией, вздохнут с облегчением и все люди Земли, где бы они не жили. И у самого уставшего и сломленного, у униженного и оскорблённого в сердце загорится лучина надежды. И мир изменится – он станет иным.
Поэтому сегодня в Москве – в столице России – евразийцы провозглашают время возвращения советского Союза стран Европы и Азии. Он открыт для всех: для отдельных людей и  семей, для родов и народов, для общин и социальных сетей, для государств и союзов. Он строится не на насилии, а на принципах братской любви и взаимопомощи.

Это высокая и благородная цель самоя по себе заставляет планету биться, а солнце двигаться в небе. Ради этого стоит жить. Во времена, когда людям жить скучно и неинтересно.  Фигура евразийского солнечного кочевника, пристально взирающего в небесную синь – это на сегодня абсолютная альтернатива всепожирающим мир  апостасии, лжи и мертвенной пустоте.
Свет с Востока, небесное озарение, союз стран Европы и Азии, братство и русская любовь.
И планета будет спасена. Так просто.

Багдасаров Роман — писатель

Бакулев Константин — Член Исполкома «Левого Фронта», Директор института социально-экономической модернизации

Бахревский Евгений – тюрколог, востоковед
Беднов Анатолий – Координатор Движения по защите прав народов, активист Национально-культурной автономии поморов (Архангельск)
Бедюров Бронтой – Секретарь Союза писателей России (Горный Алтай)
Ботиев Степан – скульптор (Элиста, Калмыкия)

Бражников Илья — писатель, литературовед
Гапонов Олег – редактор казачьего интернет-портала «Дикое Поле» (Ростов-на-Дону)
Гельман Павел – писатель, сценарист
Гострая Ольга – Руководитель Службы Социально-Консервативного Клуба «Единой России»
Гуцуляк Олег – писатель, культуролог, философ (Украина)
Зарифуллин Павел – Председатель Московского Евразийского Клуба, Директор Московского Центра Льва Гумилёва

Зиновьева Ольга — Директор Российско-баварского исследовательского центра им. Александра Зиновьева

Каминская Татьяна – доктор фил. наук (Великий Новгород)

Кнырик Константин — Координатор Движения по защите прав народов (Бахчисарай, Крым)

Коктыш Кирилл – доцент МГИМО, старший специалист Аналитического Центра при Правительстве России
Кочиев Коста – Председатель правозащитного общественного движения «Закон выше власти», Председатель партии “Справедливая Осетия” (Цхинвал, Южная Осетия)
Кривошапкин Андрей – лингвист-рунолог, писатель (Якутск, Саха-Якутия)
Крупнов Юрий – писатель, публицист, Директор Института демографии, миграции и общественного развития
Крусанов Павел — писатель-фундаменталист (Санкт-Петербург)

Крюков Павел — конструктор, естествоиспытатель
Левушкан Павел – Координатор альтер-европейского движения «Другая Европа» (Рига, Латвия)
Маруденко Андрей – Председатель Правления Московского Центра Льва Гумилёва

Мединский Александр — Координатор Движения по защите прав народов (Киев, Украина)
Мироненко Сергей – художник-график, дизайнер

Полянский Константин — Директор Фонда «Новое кино»
Пронин Геннадий – Директор картинной галереи Константина Васильева (Казань)

Пылаева Елена — Директор галереи «Lilart»
Раванди-Фадаи Лана – старший научный сотрудник Института Востоковедения РАН
Ратникова Галина – Председатель Студенческого Клуба при Государственной Думе
Секацкий Александр – писатель, философ (Санкт-Петербург)
Серебренитский Кирилл – этнолог, публицист, научный руководитель Восточного Бюро этнополитических исследований

Сергеева Мария — Директор центра модернизационных решений
Соболева Аида – журналист, кинодокументалист, отв.секретарь журнала “Ирано-Славика”

Судаков Сергей — профессор Гарвардскоого и Кембриджского университетов

Татаринов Андрей – Член Общественной палаты России
Трофимов-Трофимов Виталий – конфликтолог, ведущий аналитик Движения «Наши», Координатор Движения по защите прав народов (Санкт-Петербург)

Туткевич Игорь — Координатор Движения по защите прав народов (Брюссель, Бельгия)

Хагдаев Валентин – религиозный деятель, ольхонский шаман (Бурятия, Россия)
Цуцкин Евгений – археолог, публицист, доктор философии (Калмыкия)
Юзбеков Зейдула – профессор МГУ

Читать далее...

Конфликт в Северной Ирландии

ИАА «Центр Льва Гумилева» начинает публикацию наиболее интересных работ по анализу системных этнополитических конфликтов современности. Сегодня мы представляем вам работу, выполненную по материалам проектной группы WORKSHOPCON при ТНУ им. В. И. Вернадского Михаила Коростелёва, Дмитрия Вакаря и Андрея Вьюшина.

Североирландский конфликт

Северная Ирландия, которую иногда ошибочно отождествляют с исторической областью Ольтер, возникла в 1921 году на основе шести ирландских графств, большинство жителей которых не согласилось с провозглашением независимости Ирландии и предпочло остаться в Соединенном Королевстве.

В отличие от Ирландской Республики, населенной преимущественно католиками, на протяжении веков отрицательно относившимися к власти британской короны, большинство жителей Ольстера – протестанты, многие из которых имеют английские и шотландские корни.

История и причины.

Ирландия попала в зависимость от Британии ещё в Средневековье. С XVI века на острове начался процесс конфискации земель у местных жителей и их передача английским колонистам. В последующие годы численность английского населения в Ирландии росла. Земельная политика британских властей вызывала недовольство ирландских землевладельцев, что приводило к конфликтам и восстаниям. Одновременно на острове шло вытеснение ирландского языка английским, а в 1801 году Ирландия стала частью Соединённого королевства Великобритании и Ирландии.

В середине XIX века притеснения ирландских землевладельцев со стороны Великобритании возобновились. Отмена «хлебных законов», конфискация земель и неурожай привели к голоду 1845—1849 годов и усилению антианглийских настроений. Однако после череды ирландских восстаний XIX века вооружённая борьба была прекращена на продолжительный срок.

Только в 1913 году в Ирландии появилась новая националистическая милитаризированная организация — «ирландские добровольцы». Эта организация являлась предшественницей Ирландской республиканской армии (ИРА), её члены на протяжении Первой мировой войны обучались и вооружались. В 1916 году в Ирландии вспыхнуло новое восстание, повстанцы провозгласили Ирландскую Республику. Восстание было подавлено, но уже в 1919 году вновь была провозглашена Ирландская Республика. Английские власти немедленно отреагировали на события в Ирландии, отправив туда войска для подавления мятежа. Сопротивление британским войскам оказала недавно созданная военизированная ИРА. В ходе конфликта в 1921 году было достигнуто соглашение, согласно которому на территории 26 ирландских графств образовывалось Ирландское Свободное государство (ещё 6 графств оставались в составе Великобритании). Государство должно было оставаться доминионом Великобритании, чего не поддержала ИРА. Раскол в ирландском обществе привёл к вооружённым столкновениям между сторонниками полной независимости и союза с Великобританией. Победу одержали сторонники союза с Британией.

На протяжении XX века в Ирландии постепенно снижалась зависимость от Великобритании. В 1937 году государство было преобразовано в республику, а в 1949 году Ирландия вышла из союза с Великобританией. Противоположные процессы наблюдались на севере, пока в 1972 году не был распущен североирландский парламент. Полнота власти в регионе перешла в руки британских властей, фактически Северная Ирландия управлялась напрямую из Лондона.

В XX веке в Северной Ирландии наблюдался рост самосознания не только ирландцев и англичан, но и католиков и протестантов, что сместило конфликт из области сугубо этнополитического в область этноконфессионального, и усугубило идентичностную ситуацию на острове. В связи с этим большую популярность у местного населения обрели соответствующее правые партии и организации.

История борьбы за независимость, противостояния ирландцев, в религиозном плане идентифицирующих себя с католической церковью, и англичан, принадлежащих к протестантской общине, оказывает огромное влияние на характер этнополитического конфликта сегодня по механизму исторической памяти народов.

Территориальные противоречия заключаются в стремлении ирландского населения Северной Ирландии объединиться с остальной Ирландией, поскольку североирландская территория является ее исторической частью.

Политические факторы представляют собой стремление ирландцев к самоопределению, созданию собственных государственных институтов, желание определенных кругов североирландской элиты, некоторых членов ИРА и партии Шинн Фейн повысить свой статус с помощью создания собственной государственности и получения доступа к властным ресурсам.

Социально-экономические причины коренятся в доминировании протестантов-выходцев из Британии в экономике Северной Ирландии и проявляются в дискриминации католиков при проведении жилищной политики, трудоустройстве, что вызывает возмущение ирландских националистов. Важную роль в сохранении этнополитического конфликта играют и интересы боевиков ИРА в преступном бизнесе, приносящем большие доходы. Продолжающаяся вражда на национальной почве оказывается выгодной преступным организациям, поддерживающим данный вооруженный конфликт.

Религиозные противоречия состоят в длительном противостоянии протестантского меньшинства католическому большинству.

Психологические факторы связаны с различием в этнокультурных психотипах ирландцев-католиков и протестантов, их взаимным непониманием, стремлением обеих общин к консолидации, зачастую эскалации насилия, основанного на мести. С ними тесно переплетены собственно этнические проблемы, которые являются базовой составляющей конфликта и представляют собой стремление подвергавшихся дискриминации в языковой, социальной, трудовой, политической сферах ирландцев к получению независимости от этнически чуждых им англичан и объединиться с остальной Ирландией.

Стороны конфликта

Основными сторонами конфликта являются:

1 Государственные институты, такие как правительство Великобритании и министерство по делам Северной Ирландии, Стормонт (парламент Северной Ирландии), Ассамблея Северной Ирландии.

2 Политические организации, политические партии и движения. Это Демократическая Юнионистская Партия (Северной Ирландии), Ольстерская юнионистская партия, Социал-демократическая лейбористская партия, партия Шинн Фейн.

3 Религиозные организации, среди которых важнейшее место занимает Оранжистский орден.

4 Террористические и военизированные организации, такие как Ирландская республиканская армия, Силы освобождения Северной Ирландии, Лоялистские добровольческие силы, Добровольческие силы Ольстера, Ассоциация обороны Ольстера.

5 Бизнес, преступные организации, которые финансируют и лоббируют свои интересы через те или иные вышеуказанные субъекты.

Эскалация Североирландского конфликта

ИРА, изначально являвшаяся военизированным крылом «Шинн Фейн», проводила военные акции на протяжении всего своего существования. Первый период её активности приходится на 1920-е годы, второй — на 1930-е, когда была проведена серия взрывов на британских объектах.

Повторная активизация деятельности ИРА началась в 1954 году. Изначально члены организации предпринимали отдельные атаки на британские военные объекты, наиболее известной акцией этого периода стало нападение на казармы в Арбофилде в Англии. За эти атаки в 1955 году были арестованы и лишены мандатов два депутата от партии «Шинн Фейн». Это послужило поводом к массовым антианглийским акциям протеста в Северной Ирландии и увеличению числа атак ИРА. Только в 1956 году ИРА провела около 600 военных акций в Ольстере. В 1957 году в Северной Ирландии английской полицией были проведены массовые аресты, после чего волна насилия пошла на спад. В 1962 году ИРА изменила тактику борьбы, прибегнув вместо одиночных атак к массированным столкновениям. Параллельно борьбу против ирландцев-католиков вели протестантские милитаризированные организации, которые тоже прибегали к насилию и боям с противником.

Летом 1969 года в Дерри и Белфасте произошли массовые уличные столкновения между католиками и протестантами. Для предотвращения дальнейших столкновений в британскую часть Ольстера были введены английские войска. Изначально католики поддержали присутствие в регионе войск, но в дальнейшем разочаровались в их взглядах на конфликт: армия поддержала протестантов. В связи с этим в 1970 году ИРА раскололась на две части: «официальную» и «временную». «Временная ИРА» была настроена более радикально, чем «официальная», и выступала за продолжение террористической деятельности (в том числе на территории Англии).

Пик конфликта

В 1971 году в противовес ирландским военизированным организациям была создана Ассоциация обороны Ольстера.

В 1972 в Северной Ирландии был введен режим прямого правления. Это привело к жесточайшим беспорядкам и восстаниям. Апогеем можно считать события «Кровавого воскресения» 30 января 1972 года, когда во время демонстрации католиков британские войска убили 13 безоружных человек. В ответ толпа ворвалась в британское посольство в Дублине и сожгла его дотла. Всего с 1972 по 1975 годы в Северной Ирландии погибло 475 человек. Для снятия напряженности в стране британское правительство решилось на проведение референдума. Референдум был бойкотирован католическим меньшинством, и правительство решило действовать в обход мнения населения, и в 1973 году лидеры Великобритании и Ирландии подписали Саннингдейлское соглашение о создании Совета Ирландии – межгосударственного консультативного органа из министров и членов парламента Ирландской Республики и Северной Ирландии, но ратификация этого соглашения была сорвана выступлениями протестантских экстремистов. Аналогично завершились попытка воссоздания ассамблеи в 1974 и выборы в конвент 1976 года.

Деэскалация. Итоги.

10 апреля 1998 года в Белфасте британским и ирландским правительствами было подписано Белфастское соглашение, которое было одобрено большинством политических партий Северной Ирландии. 23 мая в результате референдума соглашение было одобрено большинством жителей региона.

В результате подписания соглашения была воссоздана Североирландская ассамблея, целью которой является решение экономических и социальных проблем. Также были созданы Совет министров Севера и Юга для оформления взаимодействия между разными частями острова Ирландия и Британо-ирландский совет для оформления взаимоотношений между всеми органами представительной власти Великобритании и Ирландии.

Несмотря на политические соглашения, конфликт по-прежнему остаётся неразрешённым. В Северной Ирландии в настоящее время продолжают существовать протестантские и католические милитаризированные организации, в том числе большинство течений ИРА.

Читать далее...

Что такое толерантность и нужна ли она России?

16 ноября прошел день толерантности. В тот день я прочел очень много интересных публикаций на тему того, что такое толерантность. И некоторые меня шокировали. Проходит много конференций по толерантности, где будет ставиться вопрос: нужна она вообще или нет? Меня туда тоже время от времени приглашают, начинаю с того, что попрошу народ для себя определиться, что такое толерантность. Термин многосмысленый, каждый волен вкладывать в него тот смысл, какой захочет.

Читать далее...

К идеологии современного евразийства

Любопытные проекты бытуют в среде евразийских радикалов. Они вызывают интерес и настораживают. Ушедшее столетие породило немало мифов, которые оказали серьёзное влияние на жизнь и историю человечества ХХ века. Среди них – и замыслы евразийцев (см.: [13; 11; 4; 1], а также [10; 3, 82-90; 13, 22-37).

Нео-евразийству близка идеология эссе «Другая Россия» Эдуарда Лимонова (Э.В.Савенко) [7], читатель которого переносится в мир странных, точнее – остранённых, геополитических идей и образов; он представляет, как по палево-кремовым полупустыням и изумрудным степям несутся к загоризонтно-голубым и рыжим горам вездеходы с лихими парнями и бедовыми девчушками на борту. Их команды облачены в концептуальную чёрную джинсовку, тулупы-дублёнки, в старо-комиссарскую «диванную» кожу и в новомодную кожу «лизанка». Над миром исчезающих Отечеств, над лентами рек и кристаллами городов-призраков плывут эскадрильи большегрузных транспортников и юрких вертолётов. Земля и небеса, веси и дали, степи и тундра Севера, оазисы и пустыни Юга полнятся бряцанием военного металла и ликующими кликами мигрантов, мчащихся в обетованную «Евразию».

Кого оставит равнодушным столь впечатляющее зрелище? По крайней мере – в первом приближении! Потому что в следующем (приближении) у читателя возникают сомнения, переходящие в проблемы и вопросы.

В числе проблем – основная: в каких идеях сосредоточена суть программы современного евразийства, сопровождаемая впечатляющим шлейфом публицистических образов? Далее – серия вопросов, очерчивающая круг исследовательских задач. Во-первых, кто эти странники, поименовавшие себя евразийцами? Во-вторых, в рамках какой идеологии проложены замысловатые маршруты наших номадов? В-третьих, откуда и куда они несутся? Круг проблемных вопросов и задач, очерченный выше, ориентирован на текст упомянутого эссе и на ключевые положения, сформулированные Э.Лимоновым в серии литературно-публицистских работ. Среди них – эссе, написанные им в Лефортовском узилище: «В плену у мертвецов» [5] и «Русское психо» [9], а также мемуар «Моя политическая биография» [8] и роман-эссе «Дисциплинарный санаторий» [6]. Броская публицистика Э.Лимонова отражает его личный опыт (1960-2000-х годов) и опирается на богатую фактологию, организованную критическим вùдением проблем с позиций партии «национал-большевиков» (НБП). Теоретик НБП не жалует критиков и рецензентов. Кто же их любит? Но раз авторские идеи получили самостоятельную жизнь, то они уходят в отчуждённый мир страстей и сомнений. К тому же автор зафиксировал своё безразличие к разделению на левых и правых, которое он демонстрировал, популяризируя, например, «красную половину Национал-Большевизма» [8, 65]. Теперь наш читатель предупреждён и, значит, – вооружен.

Оговорим и другой момент. Политические акции последователей Э.Лимонова, как и многие моменты его публичной биографии, всё чаще привлекают внимание и нередко вызывают уважение. Чего не скажешь об исповедуемой им идеологии, которая пропагандирует разрушительную миссию «новых» евразийцев, обрушивает впечатляющие инвективы в адрес «старых» русских и европейцев и планирует, мягко говоря, необычную перестройку сложившегося социокультурного миропорядка. Броскость взглядов национал-большевиков объясняется отчасти литературно-бунтарским даром их лидера, отчасти – отказом движению НБП в юридической легализации и его замалчиванием коммерциализированной прессой и официальными инстанциями. Сужение легальных политических возможностей привело автора «Другой России» к изложению своих взглядов в легко читаемой, но парадоксально-скандальной форме. Да не осудит читатель и нас за полемизм, пробивающийся иногда в контр-соображениях: уважая посылки и критическую часть публицистики Э.Лимонова, мы сомневаемся в позитивности ряда его выводов и предложений.

Обратимся к портрету приверженцев «нео-евразийской» идеологии. Среди адептов идей Э.Лимонова – группы романтически ориентированных энтузиастов в счастливом возрасте от 14 до 35 лет, а то и просто волонтёры-добровольцы, которым место скорее в рядах антиглобалистов, чем идейных евразийцев. Как правило, это не разочарованные отщепенцы и не умудрённые жизнью бомжи, отверженные миром изобилия и отчуждения, а члены движения НБП. «Большевизм» лимоновцев, однако, дистанцирован как от ленинского большевизма, так и от «большевизма» геософско-идеократической концепции евразийцев-классиков: П.Н.Савицкого [12] и Н.С.Трубецкого [8, 66]. Это, скорее, анархо-радикализм. Отсюда – конфликтные идеологические акценты автора, который, к примеру, апеллирует и к воскрешению ретроградной традиции (возрождению) кочевых «племён», и к идеологии молодёжной революции 1968 года, в ходе которой «коммуны» хиппи иногда именовались «племенами». Своих последователей «евразийцев» автор «Другой России» воспринимает в рамках популярной (после «революции 1968 года») концепции маргиналов: пассионариев Л.Н.Гумилёва, возбуждающихся (термин Э.Лимонова из “Дисциплинарного санатория”), troublemaker(ов) – “неспокойных людей” американской традиционной идеологии [7, 162]. Теоретик НБП уверен, что маргинал является наиболее революционным типом личности. Это – «странный неустроенный человек, живущий на краю общества, талантливый изувер, фанатик, поэт, психопат, неудачник» – пишет он [7, 106]. Мы, продолжает Э.Лимонов, «станем ориентировать нашу цивилизацию на агрессивное меньшннство – на маргиналов. Они есть соль земли. Мы призовём их во вторую Россию, не только русских. Всех» [7, 266]. Он не лукавит: проблемам молодёжи и маргиналов посвящена добрая половина «Другой России». В другой работе автор высказал «дерзкую мысль» о том, что маргинал-преступник является самым важным членом современного общества [5, 125].

«Новые» и «старые» объекты нацболовского интереса вылеплены, однако, по идеально-типической схеме, которая свойственна конструированию эталонных — нормативных абстракций: «народ граждан» (оттеняющий несознательность «населения») в идеологии бюрократии, гитлеровские истинные «германцы» (в пику реальным немцам), ленинское клише «настоящего» (швейцарского) пролетариата в укор (не оправдавшим ожидания вождя) «не тем» рабочим массам России… Близок этой логике тип сверхчеловека по-Э.Лимонову: «возбуждающийся маргинал» и «героизированный преступник» [5, 125]. В их оболочке в схему нео-евразийства проникает стиль мифотворчества, отдающий предпочтение социальным силам, которые на авансцене в действительности как бы и не существуют (или присутствуют в ней условно). Логика эта не случайна.

«Евразийский» проект Эдуард Лимонов открывает крылатой фразой Мартина Лютера Кинга «I have a dream… — У меня есть мечта…» Слоган М.-Л.Кинга наш автор усилил эпиграфом из «снов» героини романа Н.Г.Чернышевского. Однако идеолог НБП идёт дальше цитируемых авторитетов, полагая, что следует не только «придумать, вычислить для нас, для нашей группы, для тех людей, кого мы считаем своими, другую модель жизни», но и «навязать» (!) её другим [7, 8]. Акцентированная авторская навязчивость заставляет присмотреться к мечте Э.Лимонова более пристально. В её центре – идея формирования нового этноса и «новой невиданной цивилизации свободных воинов, сплочённых в вооруженную общину. Кочующих по степям и горам, воюющих в южных государствах» [7, 9]. Конечная цель предприятия — создание «Национал-Большевистской Империи», интернационала сепаратистов [7, 233]. «Вооруженную общину можно будет назвать «Государство Евразия», – резюмирует Э.Лимонов. Тогда «осуществятся мечты евразийцев 30-х годов» [7, 10]. «Вооруженные коммуны будут выглядеть как изначальные племена (…) Коммунами будет управлять Совет Коммун. Вместе коммуны будут называться Орда (!)» [7, 269].

Итак – орда. Не подумайте, что «нео-ордынцы» будут лишь шашлычить да бешбармачить. Отнюдь! – Автор успокаивает: «будем жить современной ордой, нападать, осаждать, сваливаться с вертолётов, беременеть в 13 лет, если пришлось, не переставая стрелять, не бояться рожать, ведь рожают же примитивные и смелые цыгане и их дети здоровы и сильны?! Жить походной жизнью, не бояться умереть и забыть про ВВП. Вот так. Пусть будет «хаос», не стоит его бояться» [9, 149. Курсив наш — В.П.]. А почему не стоит? Да потому, что «счастье человека – в трахании самок и стычках с соседями» [9, 150], – разъясняет не догадливому читателю Э.Лимонов. – «А не можешь, устал – иди через пески в государство пенсионеров…» [9, 151]. Впечатляющая евразийская перспектива включает, по видимому, не только пресловутую любовь под страхом (не переставая стрелять и сваливаясь с вертолётов), но и старика-для-крокодила незатейливых туземно-австралийских нравов. Вы скажете: специфическая (ордынская) утопия! Да, утопия… – И не только в моровском смысле, но и в определении Ч.Райта Миллса, согласно которому «утопическими» ныне считаются любая критика и любой проект, которые не укладываются в сознание большинства» [14, 109. Курсив наш — В.П.]. Конечно, в романтизированном определении орды учителя нашего автора евразийца Л.Н.Гумилёва, орда – это как бы идиллическая форма моргано-энгельсовской «военной демократии», так сказать, вооруженный народ (степняков). Отечественный опыт, однако, помнит Орду более конкретно – с уровня той тележной чеки, по которую вырезали беззащитное население. Так что в мечте о «новой» орде целесообразно заранее учитывать полифонично-диалогичные вúдения: авторское и читательское. Вернём, впрочем, слово автору – мастеру современного литературного стиля, стиля ёмкого и сжатого. «Возможно, – продолжает он, – мы завоюем весь мир» [7, 10]. В таком случае перед нами уже не национальный гений, а евразиец-глобалист с темучиновскими намётками похода «к последнему морю». – Теоретик, перешагнувший через классиков-евразийцев, которые, помня о «чингизхамстве», на дальние походы не замахивались. Разве только «хрустели» европейские хребты в нежных лапах блоковских скифов. Ну, да ладно, что взять с экзальтированного поэта! У автора-публициста свои заботы. Прежде всего «нужно создать новую нацию. …Нужно отбирать (!) людей для новой нации. Пусть она будет называться как-то иначе, пусть не русские, но, скажем, «евразийцы» или «скифы». …Новую нацию надо создавать на других принципах, – пишет Э.Лимонов, – не по цвету волос или глаз (здесь, к слову, автор спутал нацию с органолептикой расы – В.П.), а по храбрости, верности принадлежности к нашей общине» [7, 8].

Если мы присмотримся к другим авторским задумкам, то обнаружим, что принцип ордынской «чеки» (деления человеков на «чистых» и «нечистых») отливается в них в параметры и процедуры отбора претендентов-евразийцев под лозугом: «Для счастья (нормализованно-истинного? – В.П.) человечества необходимо, чтобы большая его (неордынская? – В.П.) часть вымерла» [9, 125]. Освящая свой замысел, автор не избежал намёка на теософский контекст процедуры «очищения» [9, 225-236], напоминающей по масштабам и проявлениям последствия Цунами декабря 2004 года. – Как-то: поворот земной оси, природные катаклизмы, «которые полностью изменят облик планеты» и в результате значительно сократят численность населения Земли и создадут идеальные условия для развития новой расы. Эпицентр подобного место-действа – циркум-алтайский регион [9, 227-228]. Именно так (и там) видит первые фазы процесса «Очищения» корреспондент Э.Лимонова, его единомышленник и адепт доктрины Е.П.Блаватской В.Пшеничников. В проекте евразийской «разгрузки» или «очищения» планеты предусмотрена ликвидация всяких там слабаков, зануд, вырожденцев и, конечно, стариков – людей в возрасте старше 65 лет [9, 123]. «Им наступит кердык, или кирдык. Слабые перестанут плодиться, такого понятия-то не станет, как пенсионер» [9, 151]. Что же сулит евразийство остальным? Как известно, аппетит приходит во время еды. Для «остальных» запланировано глобальное сокращение общей численности населения Земли в 500-600 раз: с сегодняшнего количества её жителей в 6 миллиардов до 10-12 миллионов землян – по 2-1,5 млн на континент, включая Северную и Южную Америку по отдельности [9; 92, 123-124]. Поэтому, проницательный читатель, – на 1…600-го – рассчитайсь! И подставляй шею!

Вот только с кого начинать евразийский «эксперимент»? Э.Лимонов опережает наш вопрос. Оказывается, необходимо уничтожить города. Это – стратегическая цель. Города – враги (евразийской) цивилизации. Враги даже с точки зрения экологической эстетики, ибо «природа быстро завоёвывает оставленные города… Разрушенные города красивее, чем живые» [7, 191, 194]. Дезурбанизационные аргументы содержит и политическая мораль евразийцев. Один из корреспондентов-единомышленников газеты «Лимонка» сообщает нашему автору из российской столицы: «Меня не покидает ощущение, что я брожу по кварталу сумасшедших домов, и сегодня день открытых дверей» [7, 73]. В спальных кварталах домочадцы почти не разговаривают друг с другом, поскольку смотрят разные сериалы: она – «художественные» (про Хуана-Карлоса), он – «новостные»: о Чубайсе. Хозяин другой квартиры превратился в слугу собаки. Выходит на улицу только тогда, когда хочет погулять собака и готовит еду, «когда пёс хочет жрать» [7, 74]. Да, мещанская психика заела города … Отсюда вывод: «Для нас, для революционного движения борьба против города должна стать приоритетной» [7, 191]. Ибо «в городах можно жить только по правилам прошлого…» [7, 190-191]. Город – не просто место поселения. Город – паразит. Он почти ничего не производит, зато всё потребляет. А производит он в основном «управление и контроль над своим народонаселением и народонаселением страны» [7, 191]. Поэтому «города как основной вид человеческого поселения (именно города диктуют нам цивилизационные привычки) должны быть ликвидированы», – поясняет автор. И продолжает: «кажется, это понимали Красные кхмеры, возможно они сделали неуклюжую и кровавую попытку» [7, 191]. Конечно, без подобной оговорки не обойтись: да, были эксцессы – черепа младенцев «р-революционеры» разбивали о камни. Не говоря о миллионе расстрелянных врачей, учителей, представителей творческой интеллигенции и вообще… людей-в-очках, «переводящих» даром рис, согласно пол-потовской калькуляции. «Но они (калькуляторы – В.П.) отнеслись к революции серьёзно» [7, 192], – поправляет нас автор. Толпам разных гуманистов и инертных нет места среди креативных нео-евразийцев.

Креативность последних, правда, своеобразна: «закрывая глаза, я вижу, – пишет Э.Лимонов, – банды диких девочек, громящих города. Они орут, визжат, кидают камни и стреляют» [9, 91]. Понятно – в кого. А почему? Да потому, что их мишени тотально бесполезны и даже вредны, поскольку не принимают участия в евразийской «исторической, интеллектуальной и культурной жизни» [9, 124-125]. По авторской разнарядке им прямая дорога в минерально-химическое царство… К тому же предполагается неожиданный эффект: «если население планеты драматически уменьшится, человечество сможет изменить свой способ существования», – полагает Э.Лимонов [9, 125]. Вы можете сказать, что таким образом готовится место для кочевания евразийцев? И будете правы. Однако аргументацию потаённой евразийской идеи теоретик НБП преподносит в облагороженно-закамуфлированной, точнее – экологистско-анархистской форме. При обезлюдении планеты «тысячи поганых заводов и фабрик остановятся и зарастут травой, – пишет он. – Очистится вода и воздух (то-то выжившие тараканы будут рады! – В.П.). Распадутся многие государства (вероятно все, кроме «Евразии»? – В.П.), угнетающие своих граждан. Станет возможно жить свободными группами людей, объединившихся по интересам» [9, 125]. О спектре этих интересов мы уже упоминали. Более подробно см. [9, 149-151]. Теперь – о формах и механизмах их реализации. Когда на каждый «зачищенный» континент придётся по 1,5 миллиона населения, тогда «люди будут все знать друг друга» [9, 125]. Представляете ситуацию. Встретились нео-номады, почесались – химзаводы-то они уничтожили. Здорово, мол, куме! – узнаёте? Да мы ж с вами когда-то в одной «орде» «травку» курили! И кое-кому делали кирдык!.. «Ёк? – Ёк!» И расходятся взаимно довольные: ни, вам, гуманизма, ни сангигиены, ни анонимности тем более!

Такова она, современная евразийская мечта. Проясним некоторые её детали: откуда мигрируют «неокочевники», что это за старый мир, отвергаемый ими? Каково «месторазвитие» их нового мира? Поставив такой вопрос, мы вернулись к теоретическим истоками евразийства. В понятие месторазвития (края отцов, место-рождения – прародины этноса) ученик П.Н.Савицкого Л.Н.Гумилёв включал «неповторимое сочетание элементов ландшафта, где этнос впервые сложился как система» [2, 497]. Впрочем, другое гумилёвское понятие этносферы по содержанию ещё ёмче. Оно включает и оболочку антропосферы, слагающуюся «из всей совокупности этноценозов Земли» [2, 500]. Отправляясь от идей В.И.Вернадского, Л.Н.Гумилёв подходил (через понятие антропосферы) к феномену техносферы и ноосферы, подчеркивая их амбивалентную экологическую сущность. «Вряд ли в наше время найдётся человек, – писал он, – который предпочёл бы видеть на месте лесов и степей груды отходов (что совершенно верно! – В.П.) и бетонированные (читай – урбанизированные?! – В.П.) площадки! А ведь техника и её продукты – это овеществление разума» (?!) [2, 327]. В том же направлении развивает идеи автор «Другой России». Он разрабатывает футурологию евразийства, отправляясь от призыва «любить Восток» [7, 19] и критиковать «закормленный» Запад [6], а заканчивает идеей «абсолютной необходимости мировой революции, бунта всего мира с целью сбросить с себя ярмо наглых европейцев» [7, 219]. Западная разновидность старого мира характеризуется им как тоталитарный капитализм и тотальная демократия [7, 93]. – Почему? Да потому, что «западный человек крайне ограничен в своей жизни законами. Человека поработили и одомашнили» [7, 7].

Из неприятия автором «одомашненного» образа жизни, конечно, не вытекает трактовка евразийской цивилизации как прыжка назад, в прошлое. «Не следует понимать так, что мы проповедуем борьбу против развития науки, борьбу против удобных и умных достижений технического прогресса» [7, 269], – пишет лидер НБП. С этим трудно не согласиться. Однако в объектах «двойного назначения» следует «развести» орудия разрушения и инструменты созидания и к месту вспомнить формулу Н.Я.Данилевского о соотношении в культурно-историческом «типе» своей идеологии и чужой технологии: главное – своя идеология, неважно чьи техника и технология [10]. Это обстоятельство объясняет, почему так противоречив цивилизационный портрет вестернизированной России, набросанный лидером нео-евразийцев. Мир Руси-Московии отождествлен им с предсоветской, советской и сегодняшней – постсоветской Россией, во всех случаях испорченной Западом. Преподнесённую подобным образом «Московию» дополняют общества тех стран СНГ, в которых присутствует значительная прослойка русскоязычного населения, по мнению автора созревшая или идейно близкая к нео-евразийству. Так, в центре евразийских выкладок Э.Лимонова оказывается более конкретное месторазвитие евразийцев, «другая Россия» – геополитическо-проблемный регион Российской Федерации и сопредельных с ним территорий Казахстана, Украины и Латвии.

Обратимся к геополитическим чертам «первой» России. Именно к тем, которые «работают» на концепцию нео-евразийства. Как известно, от классиков концепции идёт схема зонально-климатического «поликолора» – геополитических удобий и неудобий (с евразийской точки зрения). Удобья – это степь (а также – пушта, пампасы, прерии, льяносы в варианте евразийского глобализма?). Неудобья – тундра, леса, пустыни, трудно проходимые (для стад номадов) горы и тропики. Такова евразийская схема 30-х годов. Теоретик НБП её динамизирует и психологизирует, приспосабливая схему к перипетиям этногенеза «племён» нео-евразийцев или нео-скифов. Земные пейзажи и климаты, пишет он, сформировали у каждого племени свой менталитет, своё «психо». У одних племенное психо – активно-креативное, у других – «пассивно-мглистое». И это понятно: места расселения племён на Земле суть гоббсовский итог войны племен. «Кому-то достались хорошие срединные области между 30-м и 50-м градусами северной широты (известно, что именно там, в срединном, не горячем и не морозном, климате созданы большинство шедевров культуры человечества), кому-то испепеляющая дурнота экватора или вечная мерзлота» [9, 127]. В леса и северные болота оттеснялись более слабые племена, в тундру – слабейшие. Психология северорусских славяно-финских групп сформировалась в «мутной» мглистости и болотистости нечерноземья. Их психо – это психология тех, кто спрятался в ландшафтных неудобьях, «в лесах и болотах от храбрых диких кочевников» [9, 129]. Хорошо, мол, сейчас в Провансе, «но там нам земля не досталась, потому у нас другое психо» [9, 135]. Пища тоже подкачала: рыба, щи да каша… Поэтому не тот темперамент у русских, не дико-храбро-кочевой! А тут ещё 400-летнее крепостное право. Спроецированный на отечественную историю потенциал гео-климатического неудобья приводит лидера национал-большевиков к пессимистическому выводу: в современной Московии вообще «жить невозможно» [7, 280]. В России-то жить невозможно? А в других обществах? – Надо полагать, у феллахов фараоновского Египта или у рабов и илотов античного Рима и Эллады была не жизнь – малина! Нет, поправляется автор, жить невозможно потому, что «Московия – самая несвободная страна в мире. Пусть она полопается и провалится» [7, 259]. Эта формула уже похожа на евразийско-политическую магию. Объясняется она тем, что «Московия» у Э.Лимонова – это даже не собственно Россия, а опять-таки идеализированная по-чёрному эстрадно-ерническая «Азиопа», в которой картина жизни российско-эсэнговского обывателя прописана мрачными красками.

В евразийской гипотезе Э.Лимонова чёрное – черно, белое – бело. Без оттенков. Методология создания подобных, однобоких социально-исторических и поведенческих моделей отвергалась многими мыслителям. Впрочем, покинем методологию, которую автор не жалует, и останемся на почве фактов. И здесь незадача. Неучтённым автором оказывается не только культурно-исторический позитив, выстраданный тысячелетней Россией. Он утаивает от нас её другую колоритную характеристику – субкультуру «новых русских». Но о них – ниже! А пока автор переносит нас в горние дали – на не близкие планеты и даже в галактики. Поэтому земные контуры евразийского «месторазвития» в книге Э.Лимонова окаймлены впечатляющим космо-пессимистическим фоном: «Вселенная, точнее, весь неизвестный нам объём пространства и времени, сегодня куда более загадочна, чем представлялось воображению самых отмороженных гениев прошлого», – пишет он [7, 213]. Вселенная расширяется, в ледяных мирах носятся «безумные глыбы материи», взрываются солнца. Поэтому невозможно ответить на вопрос, каково наше место в небесной машинерии, «зачем мы посланы блошками (почти по Достоевскому?! – В.П.) ползать по лесам и городам» [7, 213], – кто наш Бог?

Как известно, в вероисповедной ориентации евразийцы-классики (Г.В.Вернадский, П.Н.Савицкий и Н.С.Трубецкой) склонялись к православию. Есть и другие предположения. О спасительной для евразийской России исламской «ориентации на Север» пишет, например, Г.Джемаль. Оставим, однако, не близкий автору монотеизм. Современная картина катастрофического мироздания подводит Э.Лимонова к третьему – сциентистско-неоязыческому – выводу. «Глава всего этого, Лидер миропорядка не может быть только богом человеков, – пишет он. – Бог неисчислимого множества миров, холодный, шершавый, каменно-металлический и неумолимый, должен иметь облик какой-нибудь планеты, страшной и отдалённой… И я молюсь Сатурну». Сатурн – «наш Бог» [7, 216]. (Другой, потенциальный объект поклонения, предложенный автором нацболам, – семя человека.) В таком случае, какой «стартовый» геополитический капитал послала нео-евразийцам инстанция «Сатурна»? Вопрос без натяжек: подобный образ мысли ныне в чести. Поговаривают, что мусульманам Аллах даровал нефть, украинцам Бог послал чернозём, а исландцам – косяки сельди. Вот и наш автор вздыхает: одним народам судьба даровала благодатную Италию и солнечный Прованс, другим (для долларового кочевания) курортную Флориду и не снежную Калифорнию. И только третьим – полюс холода и заснеженную Россию с её континентально-морозным климатом. Установлены и виновники этого безобразия.

Зачем же те далёкие прадеды
не одержали нужной всем победы
и не отвоевали юг для жизни
наверно трусы были,

— полагал ещё в 1968 году начинающий поэт. И со значением резюмировал: «Народ! Народ! – я более хорош чем ты. И я на юге жить достоин!» [5, 8-9, 10]. Тут уже недалеко до известной задумки помыть сапоги в южном океане.
У нас же другая проблема – местопоселение «народа». На страницах «Другой России» встречаем почти блоковскую зарисовку: «Утро. Снег. Старый кирпич пятиэтажек. Берёзы. Азия. Красноярский край. Идут на работу… Все насуплены. Недовольны» [7, 63]. Почему не Подмосковье, Краснодарский край или хотя бы Европейская Россия – веси и долы, где живёт 85% населения России? И где, наконец, экологическая ниша кочевания «новых русских»? Или её скромная зарисовка типа: «Рублёвка» (или Завидово, а для новорусского кочевника – Ривьера или Флорида). Эксклюзивная трёхэтажная «хатынка» стоимостью в пару десятков миллионов «у.е.» (Скромная, конечно, не дотягивающая до «Фороса».) Пусть! Зато упоительный аромат соснового бора, оттяпанного сверхчеловеком у «инертных» сограждан, которых перестроившиеся Übermensch(и) ранее 70 лет хором учили: всё обчее, всё народное! (Не будем изоляционистами – приведём и зарубежный эквивалент ситуации: прохладная тень пальм, кукареканье попугаев, «Гражданский кодекс» Наполеона.) Водопад звонкой монеты криминального счёта. Музыкальный лепет массажистки и иной, ненавязчиво-приятный сервис вышколенной прислуги… – А? Каково «месторазвитие» варианта ново-русской «Азиопы»?! И поле для подробностей! – Но нет этого в «Другой России»! А ведь биографии одного из сибирских магнатов Э.Лимонов посвятил целую книгу «Охота на Быкова». Пусть автор ковал деньги для партии! Пусть так! Само по себе обращение к биографическому (и эпистолярному) жанру никого, конечно, не компрометирует: посвятил же экс-директор ЕБРР Жак Аттали одну из своих работ «влиятельному человеку» – Зигмунду Г.Уорбургу. Да и старина Ш.Фурье писал пламенные послания Ротшильдам. Дело не в адресате, дело в теме: одностороннее изображение кондовой России обедняет интересный авторский замысел. К тому же теоретик Евразийской империи как бы упрощает свою задачу, перестаёт соответствовать ей.

А напрасно. Ведь автор «Азиопы» признаёт, что «месторазвитие» Евразии угнетает не только холодами. Её геополитические неудобья давно трансформировались в социальные ухабы. «Замороженной» оказалась вся страна, которая в эпоху застоя превратилась в «социальный холодильник» [7, 63]. Так, климатический контур «Азиопы» всё-таки заполняется у Э.Лимонова социальными характеристиками. Он, к примеру, пишет: «Если исключить телеантенны, крестьяне живут как в ХVIII веке» [7, 68]. Бывает и хуже, добавим мы. В Псковской области довелось как-то видеть деревню Худобелкино, живущую в рериховских ХII-ХV веках. На крышах четырёх ветхих изб не было даже электроподводки. В избах укладывались с петухами и очень уважали самогон – в старших возрастах. Зато единственный в сельце паренёк 11-12 лет своей светлой трезвостью и здравым умом мог бы дать фору любому нацболу. Не он ли – символ надежд настоящей России? Но вернём слово автору. «Ни в одной деревне нет книжного магазина, и не продают газет. …Пьяные ходят. Крестьянство!? Пьяные подавленные тени на полях. Вывод из этих наблюдений: Россия – старая, в социальном смысле дряхлая страна. И это… дряхлость умирания» [7, 68-69]. Почему же старая, может быть – начинающая? Но лидеру НБП это как-то не приходит в голову. Он увлёкся формулировкой руководства к действию: «если ты жив – уже хорошо, уже причина радоваться. А если ещё и здоров – устрой себе праздник» [7, 71].

В иных сёлах России царит средневековье. А в городах? В городах, продолжает автор, – засилье герантократии и произвол «силовиков». Тоже проблема. И не малая. Но «азиопский» климат снова уводит его в сторону: «российские города как правило – сборище мёрзлых бараков, их и жалеть нечего будет» [7, 193], – завершает Э.Лимонов программу опустынивания России. Но живут же люди в Канаде, Скандинавии, на Аляске или в Гренландии. И не рвутся в прерии и пампасы, – вот незадача: не вписываются они в схему «Азиопы», хотя климатом и градусом трезвости ей корреспондируют. Напрашивается, однако, и другой вопрос: где, конкретно, и из какого геополитического материала будет создана переходная, а позже и зрелая «Евразия»? Э.Лимонов этого не скрывает: из русскоязычных регионов, позаимствованных национал-большевиками у Латвии, Украины и Казахстана. «Из Московии всё равно нужно уходить. Центральная Россия опустошена алкоголем, здесь слишком много бракованных людей, «нелюди» в полном смысле слова» [7, 258]. С надеждой в голосе автор ссылается на размышления С.Морозова в книге «Заговор против народов России сегодня» [7, 257; см. также 258-259]. Последний доказывает, что «русская нация была, и она будет, но в настоящий момент её нет. Новую Нацию предстоит создать на базе русского языка, а культуру и нацию мы создадим новые. Как и новую цивилизацию. Это посильная задача для нас» [7, 258-259]. Вот только воссозданная культура будет принадлежать иным «племенам» – евразийцам (или скифам), а не исцелённым от «народной болезни» русским обывателям. Да и возникновение нового этноса произойдёт «не прямым лобовым столкновением со старой цивилизацией. Противостояния армии на армию – траншей, танков или ядерных ударов они не дождутся. Даже не будет, как у талибов. Будет захват изнутри. Создание сразу нескольких очагов восстаний изнутри традиционных стран» [7, 269]. В аналогичной ситуации Эрнесто Че Гевара предлагал организовать 5-6 «Вьетнамов». Вот и «Вторая Россия» вначале будет приграничным «движущимся островком» [7, 264], который возникнет по контуру движения шелкопряда, объедающего шелковичный лист. Вроде «освобождённого района» в Китае 30-40-х годов ХХ века.

Вариантов хватает. Да и не в них суть. Более существенно то, что в организованной таким образом «Второй России» предусмотрено «осуществить некоторые черты будущего (курсив наш – В.П.). И пусть Вторая Россия и старая Россия – та, что Московия, некоторое время посоревнуются, посуществуют рядом. Все живые люди непременно перебегут во Вторую Россию… Вся молодёжь сбежит. А в мёрзлых бараках Московии пусть живут боязливые пенсионеры, и на каждого жителя будет приходиться по два лично прикреплённых к нему милиционера. И один прокурор» [7, 259]. Московия или «Азиопа» как анти-Атлантида погибнет в ходе миграции её «здорового» населения в новую Орду. А сомневающимся или принципиальным противникам «евразийства» будет, как вы уже догадались, сделан «кирдык». – Нац-боловские партизаны будут просачиваться на территорию врагов. Распропагандированные, «самые здоровые и сильные из них станут нашими, нашей нацией. А потом будут вторгаться наши отряды, и добивать несогласных» [7, 9. Курсив наш — В.П.]. Ибо «в духовном внутреннем смысле их цивилизация мертва. Она духовно износилась до прозрачности» [7, 269]. Зачем же им жить?!

Перейдём к выводам. Итак, перед нами проблематичные контуры проекта «Национал-Большевистской Империи» и «Интернационала сепаратистов». Его конструкция концептуально и методологически спорна. Да, в проекте просвечиваются некоторые задумки евразийцев-классиков. Но Г.В.Вернадский шёл к «Евразии» от историософских посылок, П.Н.Савицкий – от геософских, Л.Н.Гумилёв – от этнософских. Люди же, сочувствующие идеологии НБП, видят в прогнозах «Другой России» своеобразную эстетику бунта: «в первую очередь культурное явление, а не политическое» [5, 333]. Нечто эстетическо-психологическое мы слышали и раньше. Проведите эксперимент, – говаривал Л.Н.Гумилёв, – утвердитесь в той или иной персональной экологической нише, станьте, например, на вершину степного кургана или на скат горного склона, окунитесь в лесную чащу или в городской круговорот. И если Вы (там) почувствуете себя «как дома», – подсказывал Лев Николаевич, – это и есть как бы в миниатюре месторазвитие Ваших предков, именно там Вас «окликает» Ваша эко-психо-генетическая прародина. Внесём в этот выбор-эксперимент, однако, ещё один суровый корректив – кровь тележной «чеки» (ордынской арбы), которой попахивают ключевые признаки «Другой России» или Нео-Евразийской империи НБП. А теперь – выбирайте! Выбирать придётся между жизнью и смертью, между ориентирами практической философии и заклинаниями теософии, между культурой гуманизма и рекомендациями Мао Цзэдуна и Пол Пота (от которых, кстати, евразийцы-классики перевернулись бы в гробу).

Что касается полифонизма и задора, которые сопровождают изложение концепции Э.Лимоновым, то в них слышатся романтические отзвуки иной идеологии – идеологии «революции 1968 года». А это уже другая – относительно самостоятельная (для евразийского образа мысли) тема.

Владлен Попов

Литература
1. Гумилёв Л.Н. От Руси до России: очерки этнической истории. — М.: Сварог и К, 2000. — 336 с.
2. Гумилёв Л.Н. Этногенез и биосфера Земли. — Л.: Гидрометиздат, 1990. — 526 с.
3. Дугин А. Основы геополитики. Геополитическое будущее России. — М.: Арктогея, 1997. — 608 с.
4. Исход к Востоку / Под ред. О.С. Широкова. — М.: Добросвет, 1997. – 264 с.
5. Лимонов Э. В плену у мертвецов. — М.: Ультра. Культура, 2003. — 438 с.
6. Лимонов Э. Дисциплинарный санаторий. — СПб.: Амфора, 2002. —247 с.
7. Лимонов Э. Другая Россия. Очертания будущего. — М.: Ультра. Культура, 2003. — 270 с.
8. Лимонов Э. Моя политическая биография. — СПб.: Амфора, 2002. – 302 с.
9. Лимонов Э. Русское психо / Эдуард Лимонов. — М.: Ультра. Культура, 2003. — 240 с.
10. Орлова И.Б. Контуры современной евразийской концепции // http://www. ispr.ru/CONFER/confer9-1.html.
11. Русский узел евразийства. Восток в русской мысли. Сборник трудов евразийцев. — М.: Беловодье, 1997. — 525 с.
12. Савицкий П.Н. Континент Евразия. — М.: Аграф, 1997. — 464 с.
13. Сендеров В.А. Неоевразийство: реальности, опасности, перспективы // Вопросы философии. — 2004. — № 6. — С. 22-37.
14. Jacobs P. and Landau S. The New Radicals. A. Report With Documents. — New York, 1966. — P. 109.
.

Читать далее...

Автор щедро одаривает русский народ эпитетом «светлый»

Рецензия на книгу Павла Зарифуллина «Русская сакральная география»

Стилистически повествование в «Русской сакральной географии» отличается налетом мифологизма. Автор часто обращается к мифологемам и легендарным образам, использует обороты и словосочетания, характерные для мифологической литературы. «Русскую сакральную географию» нельзя отнести к когорте трудов, в которых мифологическая рефлексия занимает центральное место. Книга представляет собой не чтиво для развлечения, а является плодом исследования. Исследования, основанного на методологии научного познания. Доминирующий научный метод — это метод структурализма, который позволяет автору разложить объект исследования (Россию) на частицы и собрать воедино, используя полученные новые знания.

Мифологический налет «Русской сакральной географии» используется автором в целях:

— создания легкой для чтения и восприятия современной молодежью книги;

— обращения к глубоким пластам сознания читателя, порой даже посредством несанкционированного преодоления барьеров, которые порождены доминирующими политическими принципами;

— вычленения базиса для нового «ресурсного договора».

Автор в книге не использует термин «ресурсный договор». Проблема «ресурсного договора» не обозначена автором прямым образом. Но стержневым компонентом «Русской сакральной географии» является поиск ценностей, которые бы позволили российскому обществу трансформироваться и выйти из кризисного состояния.

После чтения «Русской сакральной географии» перед читателем возникает вопрос – о чем эта книга. Перед нами книга-исследование, в котором автор пытается очертить основы политической евразийской модели для России XXI века. Эта книга о новой государственности и федерализме, которая отличалась бы от системы федеративных отношений, утвердившейся у правящей номенклатуры. Иными словами – это книга о принципах нового «ресурсного договора», который бы трансформировал бы систему федеральных отношений. Автор, касаясь Сербии и сербов, пишет о некоем сетевом сообществе. Обращение к проблем сетевого построения не является случайным. Рецензируемая книга – это манускрипт о новом типе государственности России, который с одной стороны учтет вековые потребности социальных и этнических групп, населяющих нашу страну, а с другой, воспримет опыт построения наднациональной государственности ЕС.

Политическое реноме «Русской сакральной географии» — оппонирование курсу «укрепления вертикали власти».

Экономическое реноме книги: создание более либеральных условий для допуска региональных элит (в первую очередь бизнес элит) к распределению ресурсов, а также перенаправление экономической экспансии крупных российских игроков на евразийское экономическое пространство.

Этнографическое реноме книги: создание национальной идеологии, способной занять пустующую нишу и противостоять экстремистскому национализму в России. Павел Зарифуллин поднимает вопрос о понятии «русский», смещая центр с этнического на гражданское содержание этого термина. Основная идея автора – раскрыть синкретический характер термина «русский» как народа-богоносца, который соединил в себе нравственно-религиозные традиции славянских, финских, угорских, скифо-сарматских и тюркских народов. Автор придает слову «русский» наднациональный характер, что подразумевает коренную перекройку политического пространства Евразии. В подходе к раскрытию этого вопроса проявляется широта знаний автора в области этнографии.

Основываясь на идее народа-богоносца (идее, которая выкристаллизовывалась русской государственной мыслью веками), П. Зарифуллин подходит к идее о необходимости создания единого культурно-политического пространстве в центре с Россией. Автор уклоняется от формулировки тезиса о государственно-политической экспансии. Однако на различных страницах «Русской сакральной географии» автор озвучивает идею о межгосударственном союзе евразийских народов. Автор не стремиться к открытому обозначению этой проблемы, но мотив проскальзывает. Трудно скрыть идею о неоевразийском единстве. Речь идет о процессах интеграции, обусловленных ходом развитии православной, тюркской и персидской цивилизаций, не связанных с военной или промышленной колонизацией.

В «Русской сакральной географии» можно встретить множество отрывков, в которых дается нелестная оценка современному российскому обществу и российской государственности. Системно-структурный кризис – таково состояние современной России для автора книги. Вместе с тем, сквозь откровенный разбор недостатков современной России пробивается безграничная вера автора в русский народ, в его духовный и нравственный потенциал. Не случайно, что автор щедро одаривает русский народ эпитетом «светлый». Речь идет о свете, излучаемом особым внутренним состоянием народа-богоносца.

Основная характеристика системно-структурного кризиса – это потеря баланса между двумя политическими составными в сознании русского народа. Посредством методов структурализма П. Зарифуллин приходит к выводу, что политический климат в России формируется двумя системами ценностей: демократизм славянского политического сознания и унитаризм привнесенного сармато-тюркского политического сознания. Федерализм и унитаризм выступают у П. Зарифуллина как некие условные архетипы. Взаимодействие этих «архетипов» и определяет характер исторического развития России.

Примечательно, что в рассматриваемой книге сквозь строки читается идея о разделении степени влияния этих «архетипов» на внутриполитический и внешнеполитический курс. Если говорить о внутриполитическом курсе, то автор придерживается идеи необходимости доминирования ценностей славянского демократизма (федерализма), если же о внешнеполитическом – то необходимости обеспечения межгосударственной интеграции посредством активного использования административных методов.

Некая двойственность наблюдается и в характере политической программы, заложенной в «Русскую сакральную географию». Дело в том, что в подтексте «Русской сакральной географии» наблюдается смешение правых и левых политических взглядов. По многим вопросам автор придерживается левых взглядов (вопросы социального обеспечения, равноправие народов в федеративном устройстве, развитие культурной и экономической евразийской интеграции и т.д.), но идейную базу составляют все же правые политические ценности. Автор посредством либеральных мер отстаивает консервативные ценности. Такой подход может быть обусловлен как влиянием «классического» евразийства, так и особенностями российской политической системы (доминирование крупного бизнеса, приверженного правым взглядам, при фактическом отсутствии среднего класса, который и является основным «заказчиком» левого политического курса).

Хотелось бы выразить Павлу Зарифуллину благодарность за созданный им труд под названием «Русская сакральная география», за возможность в столь легкой для чтения книге ознакомиться с базисными принципами видения современных евразийцев будущего России.

3 марта 2011 года Шарифов Мехти.

Читать далее...

Трудовой десант с Кавказа

Последняя тема по межэтническим конфликтам, которую сейчас обсуждают в блогосфере, это инициатива Хлопонина направить в Сибирь 5500 кавказцев в качестве трудового десанта, так как очевидная экономическая изоляция Кавказа не позволяет обеспечить трудом население округа, а демографическое давление не компенсируется экономическим ростом. Попробуем разобраться в ситуации, которая привела к появлению таких проектов, и чего реально стоит бояться, когда в Сибири появится кавказская страта.

Не вдаваясь в подробности, давайте отметим, что численность населения в Сибири сокращается. Большинство трудоспособных и активных едет в центры федерального округа – Новосибирск и Екатеринбург – многие еще дальше, в Москву, а также за рубеж. Это приводят к ситуации, когда комитеты по делам молодежи или упраздняются или существуют номинально, обслуживая какую-то небольшую оставшуюся (и чаще всего незащищенную) группу, в регионе полно рабочих мест, но все они считаются непристижными. Остающиеся предпочитают работать в офисе за 10 000, чем предпринимателем-электриком или станочником без ЧПУ за 20 000.

Год назад уже рождался проект переселения двухсот ингушских семей в Уральский ФО. Он стал возможен именно из-за того, что Сибирь отказывается воспроизводиться, отказывается становиться точкой роста. Стабильность и успехи по многим причинам – транспортным, образовательным, карьерным – в Сибири связываются с бюджетной сферой, социальными программами, а не с предпринимательством или сельским хозяйством. Отсюда и требования «обеспечить работой», под которой аборигенное население Красноярска, конечно же, подразумевает офисную. Сейчас предлагается проект трудовой миграции с Кавказа, которая тоже стала возможна именно в контексте депопуляции Сибири и Урала.

Вместе с этим избыток трудовых ресурсов и нехватка рабочих мест порождает в некоторых участках Кавказа точки конфликтности, где стороны перекладывают вину друг на друга за новые и старые обиды. В авангарде этих событий всегда находится молодежь. Это и Владикавказ с его Пригородным районом, и сельские территории с неразрешенным статусом межселенных земель, и крупные города с их социальными проблемами.

Если посмотреть комментарии, оставленные гражданскими активистами на сайте-воззвании, то первое, что бросается в глаза – это фобии. Протест основан не на понимании причин и предвидении следствий, а именно на распространенных медийных штампах и остатках социальных психозов, которые скапливаются по мере совершения очередных терактов.

Например, основной довод можно сформулировать так: «вы везете к нам террористов». Если попробовать подойти к нему аналитически, то он не выдерживает никакой критики. Во-первых, совершенно очевидно, что банд-подполье хорошо финансируется, и оно никогда не было источником трудовых ресурсов. То есть люди, выбравшие путь мирного труда, это люди, не принимающие криминальной романтики или романтики террора. Террорист не играет по правилам общества и не зарабатывает честным трудом. Для него источник доходов если не западные спонсоры и «ревналоги» зарубежной диаспоры, то экзы (ограбления инкассаторов, банков). Террор (война) – основная форма деятельности террориста, который не должен ограничиваться заработком денег. К тому же для совершения теракта ему не надо вписываться в трудовые программы, как показывает трагический опыт «Домодедова».

Целевое переселение, безусловно, выигрышнее стихийного в плане криминогенной обстановки. То есть кавказцы рано или поздно все равно заполнят социальные и трудовые пустоты Красноярска, но это будут трайбы, созданные первыми переселенцами с Кавказа, перетянувшими к себе лично преданных друзей, которых они взамен на преданность обеспечат «подъемными»: жильем, деньгами, регистрацией. Очень часто эти трайбы занимаются криминальной деятельностью, включая наркоторговлю. Целенаправленное переселение не создает патронально-клиентельских отношений и не ведет к формированию этнической группировки, так как «подъемные» предоставляются в рамках целевой программы. Если с человеком заключен трудовой договор и даны социальные гарантии, то ему не нужно заниматься, например, весьма трудоемким и опасным наркосбытом.

В части «неправильного поведения», конечно, возникают риски провокации радикальной демонстрации своей этнической принадлежности и отстаивания идентичности: в идее лезгинки или подобных идентифицирующих действий. Эта проблема может быть решена, если будут соблюдены два условия: а) в группе переселенцев будут сбалансированы возрастные рамки, и молодежь не будет составлять большинства (как группа риска в период кризиса идентичности), б) поселение трудовых мигрантов будет дисперсное, в разных частях субъекта, разных городах. То есть никаких единых доходных домов, забитых мигрантами от подвала до чердака. Хотя именно создание доходных домов удобно для региона и для аборигенного населения, которое будет требовать создавать эти доходные дома за пределами города и как можно дальше от них.

Другие риски – попытки перевести родственников в регион, чтобы они смогли тоже попробовать получить лучшую жизнь. Отчасти эта проблема решена географической удаленностью Красноярска от Кавказа. Также, работающий в правовом поле человек не только сам ограничивает для себя риски потерять все, если его юные родственники будут настаивать на создании трайбалистских структур, но и сам ставит их под удар правоохранительных органов прозрачностью своего положения. Что касается престарелых родственников, они вряд ли согласятся покинуть родные места, если это будут вновь обретенные места, а по программе будут проходить представители тех народов, которые пострадали от сталинских репрессий. Для пожилых родственников очередная потеря земли предков даже по экономическим соображениям – это тяжелый моральный выбор, на который решатся далеко не все.

Через несколько лет посмотрим, какие проблемы решились плановым переселением, а какие наоборот появились. Уже на основании красноярского эксперимента можно будет использовать эту модель для заселения кавказцами других районов, откуда бежит русское аборигенное население.

Виталий Трофимов-Трофимов,
со-координатор Движения по защите прав народов

Читать далее...

Права народов в мультиэтничном государстве: путь в России

Этот окрестный мир – другая половина моей личности,
и только вместе с ним я могу быть цельным и стать самим собой…
Я – это я и моя среда, и если не спасу ее, не спасусь и я.

Хосе Ортега-и-Гассет,
Дегуманизация общества, Восстание масс, с.З.

Неожиданное для многих упразднение Министерства по делам федерации, национальной и миграционной политики Российской Федерации, ассоциирующееся в общественном мнении с новым курсом президента РФ В.В. Путина по укреплению вертикали власти, вероятнее всего, вызовет лавину верноподданнических высказываний в поддержку курса правительства антиэтнической направленности. Одним из первых поспешил это сделать незамеченный до этого в антиэтнической ориентации журнал «Этнопанорама», опубликовавший статью «Иллюзии этнической правосубъектности» [1].

Можно было бы не упоминать о статье, далекой от академического стиля, если бы она фактически не «звала к топору», т.е. пересмотру тех положений этнической политики, которые закреплены Конституцией Российской Федерации, конкретизированы в ряде законов и в Концепции государственной национальной политики. Нет смысла их воспроизводить, они общеизвестны. Смысл статьи коротко и ясно выражен в ее концовке: государство «должно быть абсолютно индифферентно к этнической идентичности своих подданных». Иными словами, этничность, как и церковь, должна быть отделена от государства, поскольку, согласно автору статьи, «этничность – это частное дело индивида». Вывод спорный уже хотя бы потому, что в нашем государстве даже частные дела зачастую оказываются под пристальным вниманием государства, и результат этого интереса может быть прямо противоположен желаемому. В частности, нельзя исключать хотя бы того, что этническая секуляризация государственной политики, в конце концов, может обернуться активной борьбой государства с самой этничностью, как это происходило в Советской России по отношению к религии.

Вместе с тем, апологеты этнической индифферентности, очевидно, забывают о той роли, которую играл и играет национальный вопрос в мировой истории. История России XX в. также наглядно демонстрирует примеры крушения правительств, передела границ и даже смены эпох, проходивших под непосредственным влиянием этнического фактора. Так было, например, в 1917 г., когда игнорирование требований национально-освободительного движения народов бывшей Российской империи, затягивание решения насущных проблем национальных окраин, пренебрежение волей народов в ходе государственного строительства привели к историческому поражению первого в России демократического Временного правительства.

Создание Союза Советских Социалистических Республик представляло собой новую смелую попытку разрешения межэтнических противоречий на огромном пространстве геополитического доминирования русской нации. Несмотря на все идеологические издержки марксизма-ленинизма и весьма неоднозначные экономические, социальные и политические результаты строительства социализма в СССР (одним из которых является попытка воплощения в жизнь идеологемы тотализированного квазиэтнического конгломерата – «единая общность – советский народ»), для многих национальностей и этнических групп России объективно, пусть и в ограниченных масштабах, были созданы условия для развития национальных языков и культур, формирования системы национального образования и подготовки национальных кадров. Однако именно этнический и языковой факторы сыграли впоследствии заметную, а в некоторых республиках и решающую, роль в развале Советского Союза, чему посвящено немало работ современных авторов [2].

После распада СССР и отказа от прежней политической и социально-экономической системы возникло множество проблем, связанных с внутренним устройством вновь образованных государств, в том числе и в связи с учетом права на самоопределение народов, проживающих в этих государствах. Характерными особенностями современного российского регионализма, на наш взгляд, являются постепенная трансформация прежних, ограниченных в правах, автономий в полноценные (с точки зрения административного управления) субъекты федеративного государства, проявления асимметричности полномочий его территориальных и национальных регионов, поиск приемлемого сочетания в новых государственных образованиях интересов гражданских и этнических сообществ.
Наряду с этим, нельзя не отметить и то обстоятельство, что в посткоммунистической России в условиях идеологического плюрализма, формирования новых государственных интересов собственно этническая проблематика, вопросы гармонизации межэтнических и межкультурных противоречий изначально не были включены в ряд приоритетов взаимодействия между федеральными и региональными властями. Это подтверждается, в частности, несколько запоздалым принятием Концепции государственной национальной политики Российской Федерации и неоправданно слабыми усилиями госорганов и органов местного самоуправления по ее воплощению в жизнь.

Противники процессов укрепления российского федерализма с помощью технологий наполнения суверенизаций республик реальным содержанием, считают модель этнического федерализма «уродством», «вредным и опасным мифом, созданным для того, чтобы легитимировать в массовом сознании и легализовать в праве претензии этнократов на власть и контроль над ресурсами» [3].
Опасность возникновения этнократических режимов действительно имеет место в некоторых республиках Российских Федерации. Однако из этого отнюдь не следует вывод об отказе народам в праве на защиту своей самобытности, в праве на национально-культурное развитие, в коллективном праве на защиту от дискриминации.

Главными аргументами в отрицании коллективных прав выдвигаются два тезиса: во-первых, невесть откуда взятое положение о том, что сторонники учета этнического фактора в Российской Федерации якобы считают «коллективные права этнических групп априорно значимее, нежели права индивида» [4], и, во-вторых, что коллективные права конструируются якобы для создания приоритетов одной национальности в ущерб интересам другой.

В природе первого тезиса лежит элементарная историографическая некомпетентность, потому что мало кто из сторонников коллективных прав рассматривает права человека и права народов в таком иерархическом взаимоотношении, когда вторые рангом выше, чем первые. В послесловии к коллективной монографии, посвященной анализу российского опыта законотворчества в сфере этногосударственных отношений, директор Института этнологии и антропологии РАН В.А. Тишков, анализируя логику и смысловую нагрузку коллективных прав, основанных на принципе этничности, внятно и недвусмысленно признает: «Этнические права – это коллективные права. Они призваны только достраивать права личности, но не подменять и не доминировать над ними» [5].

В первом случае на вооружение берется прямая фальсификация или лукавое нежелание понять позицию оппонента. В действительности, никто из сторонников коллективного права не призывает к разработке законов о коллективных правах для создания приоритетов одним народам в ущерб другим. Речь идет совсем о другом – не об агрессивно-наступательном, а, напротив, об охранительно-оборонительном характере законотворчества в сфере коллективных прав. Законы о правах народов создаются исключительно с целью защиты от дискриминации, если таковая имеется, и осуществляется на этнической основе и в групповой форме.

Изучение роли этнического фактора в укреплении новой российской государственности, а также применимости концепции коллективных прав к ситуации современных межэтнических отношений в России имеет несколько аспектов. Оно может осуществляться как на уровне всей Российской Федерации, так и на примере ее отдельных субъектов. Мы попытаемся рассмотреть региональную часть данного комплекса проблем на примере Удмуртской Республики. В населенной представителями многих национальностей Удмуртии, как в капле воды, отражаются многие аспекты взаимоотношений государства и народов. Имеет смысл разобраться в некоторых из них, отчасти уже рассмотренных нами в предыдущих работах [6].

Нуждается ли удмуртский народ в защите своих прав?

Утверждения некоторых политиков и ученых, причастных к проблемам межнационального взаимодействия в России, о том, что наша страна и в этой сфере социальной жизни, во многом, живет по законам, отличным от остального мира, в действительности не лишены оснований. Причины этого, как представляется, имеют глубинный, цивилизационный характер и объясняются сложным переплетением естественно-исторических, социально-экономических, политико-идеологических и собственно этнокультурных факторов в процессе формирования современной этнической палитры российского государства.

Сегодня процессы коллективной самоидентификации народов и этнических групп в России, даже на региональном уровне, значительно осложняются тем, что, во-первых, практически в любом субъекте Российской Федерации этническая и социальная структура населения не является однородной; во-вторых, общая, в целом напряженная, этнополитическая ситуация в стране оказывает влияние на характер участия отдельных этносов и их представителей в политических процессах в регионах; в-третьих, элиты соответствующих этнических групп активно, с учетом складывающейся политической конъюнктуры, воздействуют на коллективное самосознание представителей своего этноса в пользу того статуса, обладание которым наиболее полно бы выражало политические взгляды и интересы самой элиты; в-четвертых, проводимая в России государственная национальная политика далеко не всегда последовательна и определенна в отношении статуса и прав различных этносов, что негативно сказывается на нынешнем самочувствии, как русского народа, так и множества немногочисленных народов и меньшинств России. В такой ситуации закономерен вопрос – существует ли принципиальная возможность и объективная необходимость создавать отдельным этническим группам более благоприятные условия для развития и, соответственно, предоставлять им особые права для реализации этих условий?

Общественное мнение России практически единодушно в предоставлении подобных прав малочисленным народам Севера. В более сложном положении оказываются так называемые аграрные этносы, которые не обладают столь ярко выраженной социально-экономической спецификой, как народы Севера, но тем не менее сохраняющие традиции земледельческого уклада, составляющего основу их жизнедеятельности и жизнеобеспечения. Этот системообразующий этнический компонент, дифференцируя их от окружающих подчас численно, экономически и политически превалирующих этнических общностей, пусть не столь очевидно, но также нуждается в особом отношении и защите. К таким общностям с полным правом может быть отнесено большинство титульных народов национальных республик Волго-Камского региона, в том числе и удмурты.

До революции подавляющее большинство удмуртов проживало в сельской местности и занималось преимущественно сельским хозяйством. Перепись населения России 1897 г. зафиксировала лишь 2 тыс. горожан-удмуртов, т.е. 0,5 % от их общего количества. Уже в первые годы Советской власти в автономии удмуртов – Вотской области, как и в других национальных территориях России, – была поставлена задача создания однотипной социальной структуры и соответственно преодоления существующих различий в уровне экономического развития отдельных районов [7].

Несмотря на предпринимавшиеся усилия, на протяжении XX столетия эта задача не была выполнена. И сегодня в социальной структуре населения Удмуртской Республики сохраняются элементы социальной неоднородности среди представителей различных этнических групп. Так, различные отрасли общественного производства освоены удмуртами весьма неравномерно. Крестьянство, как и в прежние годы, является доминирующим в составе коренного населения. Удмурты в большей степени ориентированы на сельскохозяйственное производство, в котором их здесь занято около 70 % (соответствующий показатель среди русских – около 50 %) [8]. Кроме того, сравнение соотношения основных общественных групп по национальностям в сельском населении Удмуртии показывает, что среди удмуртов в начале 1980-х гг. работники сельхозпредприятий составляли около половины, тогда как среди русских – лишь третью часть; в то же время доля служащих среди представителей коренной национальности насчитывала 13 %, почти в два раза меньше, чем среди татар [9].

Очевидно, трудно оценивать этот факты однозначно: известная инерция этносоциальных изменений в республике исторически обусловлена как издержками проводимой Коммунистической партией национальной политики, так и логикой внутреннего развития этнических культур региона, их традициями, стереотипами и ментальностью. Далеко не все сохраняющиеся различия могут трактоваться как «остаточные», они внутренне свойственны российскому обществу, связаны с теми путями и методами, которыми решались проблемы преодоления социальных различий между этносами. Привлечение в больших масштабах, особенно в 1970-80-е гг., квалифицированной рабочей силы из других областей страны, недостаточное внимание к подготовке промышленных и управленческих кадров из среды коренного населения, а также не до конца разрешенные социальные проблемы в селе, где живет основная масса удмуртов, – все это до сих пор в значительной степени влияет на характер нынешней этноэкономической и этнополитической ситуации в республике.
Именно современное экономическое положение Удмуртии лишний раз доказывает, что социальное развитие и благополучие этнических групп и населения Удмуртской Республики в целом не находится в прямой зависимости от общереспубликанских показателей. Находясь на 30-м месте по численности населения и на 60-м по общей площади среди 89 субъектов Российской Федерации, Удмуртская Республика занимала в последние годы более высокие места по показателям экономического развития (28 – в 1996 г., 25 и 26 – в 1997-1998 гг.) и более низкие места по социальному развитию (38, 37, 39 соответственно в 1996, 1997 и 1998 гг.) [10]. Вместе с тем, следует учитывать, что экономика республики переживает в настоящее время глубокий кризис, промышленное и сельскохозяйственное производство Удмуртии к 1999 г. по сравнению с 1990 г. сократилось вдвое.

Несмотря на то, что падение промышленного производства было преодолено в 1997 г., кризис 1998 г. не позволил сохранить наметившуюся тенденцию роста объемов промышленного производства. В 1999 г. произошел некоторый экономический подъем – на 8,3 %, а в 2000 г. прирост фактического объема производства, по сравнению с 1999 г., составил уже 17 %, причем в полиграфической, химической промышленности, в машиностроении и металлообработке произошло увеличение объемов производства в 1,6 раза, в черной металлургии и медицинской промышленности – в 1,2 раза. Однако экономический рост оказался недолгим, и в 2001 г. в физическом исчислении объем промышленного производства вновь снизился на 4 % [11].

Основу экономического потенциала республики, как и в годы, предшествовавшие кризису, снова стали составлять оборонные предприятия. Укрепились показатели инвестиционного рейтинга Удмуртии: так, в 1998 г. она находилась на 77-м месте среди субъектов Российской Федерации, в 1999 г. – на 36-м, а в 2000 г. – уже на 24-м. По числу инновационно-активных предприятий Удмуртия занимает сейчас 11 место. К благоприятной тенденции следует отнести также снижение уровня политического риска с 61-й до 49-й позиции, экономического риска с 60-го до 53-го, социального риска с 57-го пункта до 28-го, криминального риска с 25-го до 18-го места и финансового риска с 36-й до 8-й позиции среди 89 субъектов Российской Федерации.

Несмотря на наметившиеся в последнее время положительные тенденции в развитии экономики, прежде всего в промышленности, существенных изменений в материальном положении населения, его социальном самочувствии, как показывают данные социологических исследований, не произошло [12]. Особенно это заметно в сельской местности, поскольку ситуация в сельском хозяйстве республики остается весьма сложной.

В период реформ объем производства сельскохозяйственной продукции сократился более чем в два раза, капитальные вложения в сельское хозяйство уменьшились в 11 раз, внесение органических удобрений сократилось в 3,3 раза, минеральных – в 5,4 раза. Не улучшилось положение в сельском хозяйстве и в последнее время, рост объема произведенной продукции чередуется с периодами спада: в 1999 г. рост объема продукции составил 107 % к уровню 1998 г., в 2000 г. произошло падения сельскохозяйственного производства на 6 % к уровню предыдущего года, а в 2001 г. объем валовой продукции сельского хозяйств вновь увеличился на 8 % [13].

Непродуманные попытки реформирования коллективного производства на селе привели к убыточности абсолютного большинства сельхозпредприятий. В итоге они оказались неспособными своевременно приобретать материально-технические средства и обновлять парк сельскохозяйственных машин. Изношенность тракторов на 1 января 2001 г. в Удмуртии, по данным Статистического управления, составляла 85 %, зерноуборочных комбайнов – 82,9 %, кормоуборочных комбайнов – 79,3 %, грузовых автомобилей – 83,6 %. Из-за диспаритета цен и низкой рентабельности сельскохозяйственного производства предприятия сегодня не в состоянии строить производственные объекты и приобретать технику: в 2000 г. приобретено в республике только 37 плугов, 64 сеялки, 130 тракторов, 19 зерноуборочных и 24 кормоуборочных комбайнов. При таких темпах технического «перевооружения» республика может обеспечивать сельскохозяйственной техникой в полной мере в год только одно из 400 сельскохозяйственных предприятий.

Оставляет желать лучшего и финансовое состояние сельскохозяйственных предприятий. По данным Министерства сельского хозяйства и продовольствия Удмуртской Республики, их кредиторская задолженность на начало 2000 г. составила 1281,1 млн. руб., что на 70 % больше, чем в 1998 г. Сумма дебиторской задолженности была равна 257, 2 млн. руб. – почти в 2,5 раза больше аналогичного показателя 1998 г. [14]

Таким образом, очевидно, что неблагоприятная экономическая ситуация в Удмуртии, и, в первую очередь, в сельском хозяйстве особенно тяжело отразилась на сельском населении республики, сказываясь на социально-экономическом положении и этническом самочувствии удмуртов-аграриев. Соответствующие изменения мы можем наблюдать и в демографическом развитии удмуртского этноса.

Одним из основных показателей развития любого народа является рост его численности в физическом и этническом смысле. Резкое снижение качества жизни привело Удмуртию к чрезвычайно сложной демографической ситуации. Продолжительность жизни в ней с 70,3 лет в 1990 г. снизилась до 64,4 г. в 2000 г. [15] Основная тенденция в изменении возрастно-полового состава населения республики – это постарение населения, особенно в сельской местности. Нарушения полового состава в прошедшие десятилетия в настоящее время выявляют диспропорцию соотношения мужчин и женщин, особенно в группе старше трудоспособного возраста.

Основные тенденции естественного воспроизводства населения Удмуртской Республики в последнее десятилетие характеризуются снижением рождаемости, сохранением смертности на высоком уровне, снижением числа браков. Удмуртия относится к регионам России с ярко выраженной тенденцией депопуляции. Если вплоть до 1992 г. в республике был устойчив прирост населения, то, начиная с 1993 г., происходит его стабильное сокращение за счет превышения смертности над рождаемостью: число родившихся на 1000 человек населения с 1987 по 2001 гг. снизилось с 17,2 до 10,2, смертность соответственно увеличилась с 10,5 до 14. Не повлияло на эти процессы и некоторое улучшение экономической ситуации в республике в 1998-2000 гг.: в Удмуртии продолжается естественная убыль населения, связанная с ростом смертности. Число умерших в 2001 г. в 1,4 раза превысило число родившихся. По мнению демографов, решающий вклад в повышение смертности населения трудоспособного возраста внесли причины, непосредственно связанные с высоким потреблением алкоголя. У мужчин неестественные причины смертности (включая самоубийства, отравления и травмы) занимают второе место после болезней системы кровообращения. В сельской местности, по сравнению с городской, выше смертность населения от несчастных случаев, отравлений и травм, особенно самоубийств и убийств, болезней органов дыхания и др.

Особую проблему для Удмуртии составляет суицид, уровень которого в республике аномально высок и в последние годы составляет около 70 случаев на 100 тыс. населения (1995 г. – 76,9; 1997 г. – 70,0; 1999 г. – 69,0; 2000 г. – 69,2; 2001 г. – 74,1). Причем, в сельской местности уровень самоубийств выше, чем в городе в 1,6 раза. По международной методологии Удмуртия относится к регионам повышенного суицидального риска (более 20 человек на 100 тыс. населения). Наибольшее число самоубийств отмечается среди мужчин: в 2000 г. – 124,5 (в 1999 г. – 118,9); среди женщин – 20,3 (в 1999 г. – 25,1). По-прежнему высокой остается доля самоубийств у мужчин-удмуртов (38,9 % – городское население, 34,6 % сельское), по сравнению с русскими (33,3 % и 29,2 % соответственно).

В постсоветское время на селе появилась еще одна доселе неизвестная социальная проблема – безработица. На конец 2000 г. в республике численность граждан, ищущих работу и зарегистрированных в службах занятости, составляла 25,7 тыс. человек. Из всех безработных 12,9 тыс. человек (59 %) – женщины, 7,8 тыс. (35 %) – молодежь. Особенно удручает тот факт, что более 9,5 тыс. безработных (43 %) проживают в сельской местности. При этом даже имеющему заработок сельчанину не гарантировано хотя бы минимальное денежное содержание, поскольку средняя заработная плата в сельском хозяйстве значительно ниже среднереспубликанского показателя и составляет всего лишь 34 % этой суммы [16].

Кроме того, в республике существует проблема подготовки высококвалифицированных национальных кадров и представительства удмуртского этноса как титульной нации в органах власти и управления. Причем эта проблема наблюдается даже в однородной социальной среде. Так, в сельской местности удмурты и русские в профессиональной подготовке имеют близкие показатели, однако различия сохраняются: среди удмуртов меньше доля специалистов с высшим и средним специальным образованием и больше доля занятых малоквалифицированным физическим трудом.

За 30 послевоенных лет, согласно данным переписей населения СССР, численность удмуртов, имеющих высшее образование в расчете на каждые 1000 человек, увеличилось в 8,5 раз. Формирование корпуса специалистов с высшим образованием среди удмуртов в указанное тридцатилетие шло более высокими темпами, чем в среднем по России. Тем не менее, в самой Удмуртии по этому показателю удмурты продолжали отставать от русских: среди первых доля лиц с высшим образованием по данным переписи 1989 г. составляла 52 человека на каждую тысячу населения, а среди вторых – 98.

Отсутствие представительных данных об уровне образования в 1990-е гг. лишает возможности корректных сравнений в диахронном плане. Тем не менее, пятипроцентная выборка микропереписи 1994 г. позволяет обнаружить тенденции дальнейшего, пусть медленного выравнивания национальностей по доле лиц, имеющих высшее образование. По данным этой переписи, в 1994 г. на каждые 1000 удмуртов приходилось 58 человек с высшим образованием [17].

Негативные тенденции, наблюдаемые в сфере этнического представительства в органах управления, имеют под собой объективную и субъективную основу. Прежде всего, это малочисленный состав специалистов удмуртской национальности с высшим образованием в области промышленного и финансового менеджмента. Национальный состав студентов высших учебных заведений республики в 2000 г. свидетельствует, что данная проблема будет стоять еще минимум лет пять. Если в 1989 г. удмурты среди студентов Удмуртского государственного университета составляли 30,7 %, то в 1997 г. – 19,3 %, а в 2000 г. – 18,9 %. Русские среди студенчества УдГУ в 1997 г. составляли 67,4 %, в 2000 г. – 70,5 %, татары – соответственно 7,0 % и 7,7 %. При этом ситуация по специальностям различна. Так, если удмурты на факультете удмуртской филологии (по данным на 2000 г.) составляют 100 %, то на историческом (дневное отделение) – 12,5 %, на факультете профессионального иностранного языка – 11,6 %, на юридическом факультете – 10,2 %, на экономическом – 8,4 %, на факультете дизайна – 10,5 %, на философско-социологическом факультете – 8,2 %, на факультете социальных коммуникаций – 10,9 %. Стабильная ситуация в этом смысле удерживается в Ижевской государственной медицинской академии и Ижевской государственной сельскохозяйственной академии. В Ижевской государственной медицинской академии обучались в 1997 г. 62,8 % русских, 20,6 % удмуртов, 9,4 % татар; в 2000 г. – 59,0 % русских, 22,9 % удмуртов, 9,9 % татар. В Ижевской государственной сельскохозяйственной академии в 1997 г. учились 46,9 % русских, 32,4 % удмуртов, 9,1 % татар; в 2000 г. – 55,7 % русских, 31,9 % удмуртов, 8,9 % татар. Относительно подготовки удмуртских национальных кадров, следует отметить тот факт, что представительство студентов-удмуртов, наряду с экономическими специальностями, чрезвычайно мало и на технических специальностях и факультетах. Так, в Ижевском государственном техническом университете (по данным 1998 г.) обучалось 10,7 % удмуртов (в сравнении с 74,8 % русских, 9,1 % татар, 5,4 % – представителей других национальностей).
Причина данной ситуации очевидна и известна всем заинтересованным лицам. Проживая в большинстве своем в сельской местности, абитуриенты-удмурты, во-первых, проявляют свой интерес, прежде всего, к профессиям, связанным с сельским хозяйством, во-вторых, по качеству знаний они, в большинстве своем, отстают от своих городских сверстников, что делает их уже на стартовых позициях менее конкурентоспособными [18].

Таким образом, возникшие в ходе реформ 1990-х гг. диспропорции в социально-экономическом развитии отдельных регионов и отраслей народного хозяйства оказали негативное воздействие на положение этнических групп, основу жизнеобеспечения которых составляют сферы экономики, попавшие в условиях свободной конкуренции в наиболее сложную ситуацию. Именно тесной связью с сельским хозяйством, переживающим тяжелый кризис, можно объяснить усиление негативных тенденций в этническом развитии аграрных этносов России, а также их неблагоприятное социальное самочувствие. При этом малоубедительной выглядит позиция государства, практически самоустранившегося от решения узловых проблем национальной политики и от принятия необходимых мер, способных предотвратить возможную межэтническую напряженность и разрядить конфликтогенный потенциал, возникающий в результате жесткого и практически неконтролируемого передела этнической собственности и ресурсов. Нынешнее Российское государство не проявляет достаточной политической воли для достижения межэтнической солидарности и стабильности в этих процессах, тем самым оно объективно не обеспечивает гармоничное развитие народов России в единой полиэтничной семье.

Между тем, именно в нынешний период, как никогда ранее, государство должно выступить активным проводником взвешенной национальной политики в сообществе многочисленных этносов, каковым традиционно являлась Россия. Именно государство должно сыграть решающую роль в сохранении национального достояния, в предотвращении незаконной передачи его в корпоративную собственность. Государство также должно позаботится о социальном благополучии своих граждан, поскольку это является залогом политической стабильности общества, в том числе в сфере этногосударственных и межэтнических отношений.

Россия сегодня находится на перепутье. Время покажет, пойдёт ли она по пути совершенствования общегосударственных начал и соблюдения суверенных прав народов, живущих в ней, на основе принципов подлинного федерализма, что обеспечило бы необходимое сочетание самостоятельности регионов с целостностью Российского государства и способствовало бы национальному развитию и межнациональному сотрудничеству народов всей России. Или же она вновь станет унитарным государством с авторитарной системой управления, окажется индифферентной к проявлению этничности в угоду новому мировому порядку и глобальной идеологической парадигме безудержного накопления и гедонизма.

В такой ситуации вопрос о защите особых этнических прав удмуртского народа, как и в начале 20-х гг. прошлого века, вновь становится актуальным. Как и тогда, речь вновь идет о предоставлении равных социальных возможностей для представителей этносов, исторически, в результате объективных общественных изменений оказавшихся обделенными некоторыми социальными слоями и группами. Только в нынешней ситуации парадоксальным образом могут быть изменены как субъекты-носители специальных прав, так и векторы их реализации. Если на заре советской власти преимущественные права в массовом порядке предоставлялись по национальному признаку отдельным индивидам для достижения ими уравненного статуса всей этнической общности, то сейчас более продуктивным может стать наделение особым статусом и соответствующими групповыми правами целых этносоциальных коллективов для полноценной самоактуализации этнических индивидуальностей.
В Российской Федерации правовые механизмы для реализации особых коллективных прав недоминирующих этнических общностей еще очень далеки от совершенства. Нынешняя законодательная база России не в полной мере отражает права коренных народов и национальных меньшинств, гарантированные на международном уровне. Поэтому требования и предложения, которые сегодня исходят от встревоженной элиты удмуртского и других аграрных народов, тщетно пытающихся освоить стратегию борьбы за место под солнцем, за «этническую мобилизацию», возрождение и развитие, в основном проистекают из норм традиционного обычного права, соотнесенных со стандартами, вырабатываемыми на международном уровне. Их главное требование связано с реализацией коллективных прав народов, основными из которых являются право на самоопределение и право на распоряжение территорией своего исконного обитания. В этом смысле, важной задачей российского государства является выработка ясной политики и однозначно понимаемой системы защиты национальных прав народов. И в первую очередь, таких, осуществление которых вело бы к достижению оптимального сочетания этнического многообразия населения Российского государства и межэтнического единства его сограждан.

Роль этнической мобилизации в защите прав численно недоминирующих этнических групп

Российская Федерация, как известно, изначально сложилась как полиэтническое государство, пространственно организованное по национально-территориальному принципу. Лозунг о праве наций на самоопределение был записан в основной государственно-правовой акт Республики Советов – Конституцию 1918 г. И хотя во всех последующих Конституциях СССР об этом праве не упоминалось (поскольку оно считалось реализованным в нашей стране), в развитии народов России этот акт сыграл неоценимую роль. Он был также первым государственным документом в истории народов мира, определившим впоследствии магистральные направления развития мирового национально-освободительного движения.

Тем не менее, право наций на самоопределение в Советской России было в известной степени усеченным, поскольку своеобразие ленинского и большевистского понимания принципа самоопределения заключалось в том, что самоопределяться мог не столько народ как целостная этносоциальная общность, сколько его отдельная классовая составляющая, как, например, пролетариат, возведенный в ранг гегемона. При этом не учитывалось то, что многие малочисленные народы России, прежде всего, живущие в ее центральных и восточных районах и в Сибири, в силу исторических причин не имели в своем составе ни пролетариата, ни интеллигенции, ни буржуазии. Это повлекло их дискриминацию уже на стадии реализации их права на самоопределение, обернувшимся установлением над ними нового господства и политического доминирования.

Вместе с тем, при всех теоретических и юридических противоречиях, в немалой степени отрицательно сказавшихся на практике национально-государственного строительства, в 1920-е гг. в России был найден пусть не идеальный, но вполне приемлемый по форме и содержанию механизм осуществления права на самоопределение народов, что спасло страну от развала. Создание СССР, национально-государственных образований впервые в многовековой истории России позволило ее народам достичь небывалых успехов в культурном, политическом и экономическом развитии.

В ходе наделения большевиками правом на самоопределение освобожденных от ига буржуазии угнетенных и дискриминируемых народов бывшей Российской империи были созданы национально-государственные образования – союзные и автономные республики – для более 40 национальностей и этнических групп. При этом идеологами новой марксистской национальной политики подчеркивалось, что русский этнос как ведущая нация должен был компенсировать ущерб, нанесенный великорусским царизмом инородцам за период многовекового угнетения. Задачей вновь создаваемых государственных образований малочисленных народов и национальных меньшинств было достижение равноправия с русским народом в политическом, юридическом, культурном и экономическом отношениях.
Позднее этот принцип в международном праве будет квалифицироваться как проявление «позитивной дискриминации», предусматривающей предоставление отдельным социальным или этническим группам временных или постоянных законодательных льгот и привилегий. В подобных случаях под этими группами чаще всего подразумевалось миноритарное население государства, которое нуждалось в ускоренном развитии своих образовательных, социальных, экономических и иных институтов до уровня, достигнутого доминирующим большинством населения страны.

К сожалению, понимаемая в начале XX в. как единовременный акт политической воли идея самоопределения народов не стала поводом для серьезного духовно-интеллектуального дискурса в тогдашнем русском обществе. Это право не было воспринято как необходимый атрибут самоидентификации не только меньшинств, но и вновь образовавшихся наций-государств в изменяющемся историко-культурном ландшафте, что, по всей видимости, отразилось на формировании этнического сознания русского народа, изначально ориентированного на построение отношений с нерусскими народами с позиции «старшего брата». Возможно, в этом кроются причины довольно длительного и весьма болезненного «вживления» многочисленной русской диаспоры постсоветской эпохи в этнократические государственные образования, которые возникли на обломках СССР.

Между тем, исторически ограниченное и идеологически однобокое осуществление права народов на самоопределение в Советской России аукнулось в конце XX столетия новым всплеском межэтнического противостояния и появлением перед Российским государством новых вызовов этнической мобилизации, связанных с превращением национальных автономий в полноправные субъекты ассиметричной Российской Федерации. При этом существенные социально-экономические и политические перемены в нашей стране по-разному отразились на судьбах живущих в ней народов и меньшинств.

Удмуртская Республика, очевидно, относится к числу тех национально-территориальных образований на территории Российской Федерации, где национальная идея, в целом, не была определяющей в процессе утверждения новых федеративно-государственных начал. Нереализованный в предыдущий исторический период потенциал автономного самоуправления удмуртов, как и других финно-угорских этносов России, сегодня имеет мало шансов осуществиться без соответствующей защиты со стороны государства в республиках Российской Федерации, большинство населения которых принадлежит к другим этническим группам. Вместе с тем, характерное для постсоветского периода в России ослабление внимания Центра к вопросам национальной политики, а также очевидное доминирование принципа формального равенства при его осуществлении в регионах не дают оснований надеяться на быстрое принятие государственными органами Российской Федерации и ее субъектами и в нынешних условиях каких-либо мер специального характера, которые могли бы существенно повлиять на положение титульного населения российских республик, оказавшихся в ситуации национального меньшинства.

Современное понимание принципа самоопределения в международной доктрине, однако, предусматривает возможность сосуществования самоопределившегося народа в одном государстве с численно доминирующим иноэтничным населением и не требует обязательного отделения этнического меньшинства от государствообразующего большинства. Определяющим условием реализации этого принципа в таком случае признается право народа на участие в управлении государством как территориальным образованием. Каким же образом отражено право удмуртского народа на самоопределение в законодательстве и правоприменительной практике Удмуртской Республики?

В части 1 ст. 1 Конституции Удмуртии говорится о том, что на основании волеизъявления многонационального народа Российской Федерации Удмуртская Республика является государством в составе Российской Федерации, исторически утвердившимся на основе осуществления удмуртской нацией и народом Удмуртии своего неотъемлемого права на самоопределение [19]. Основополагающими конституционными актами – Конституциями Российской Федерации и Удмуртской Республики, Договором о разграничении предметов ведения и полномочий между органами государственной власти Российской Федерации и органами государственной власти Удмуртской Республики регулируются сферы компетенции России и Удмуртии в рассматриваемых аспектах. В частности, к ведению федеративных органов, согласно статье 71 Российской Конституции, отнесено регулирование прав национальных меньшинств. Их защита, в соответствии со статьей 72 Конституции РФ и статьей 65 Конституции Удмуртской Республики, является предметом совместного ведения, как и защита исконной среды обитания и традиционного образа жизни малочисленных этнических общностей. В статьях 1 (2) и 9 Конституции республики содержатся гарантии права на сохранение и развитие удмуртского языка и культуры, а также языка и культур других национальностей, проживающих в Удмуртии [20]. Иные положения, которые бы гарантировали соблюдение коллективных прав удмуртского этноса и указывали на реализацию ими своего неотъемлемого права на самоопределение, в вышеперечисленных документах отсутствуют.
Вопрос о необходимости закрепления соответствующих гарантий в Конституции Удмуртской Республики неоднократно поднимался на различных уровнях руководителями удмуртских национально-культурных объединений. Так, например, в отчетном докладе VI Всеудмуртскому съезду, как серьезный недостаток основного закона республики, отмечалось то, что Конституция Удмуртии «не квалифицирует удмуртский народ в качестве коренного государствообразующего». Удмурты по этой Конституции не имеют возможности коллективно определять свою судьбу ни в области политики, ни социально-экономических отношений, ни культуры [21].

Проблема эффективного представительства удмуртского населения в органах государственной власти республики является, на наш взгляд, одной из основных в вопросе реализации удмуртами своего права на самоопределение. Отсутствие законодательных гарантий учета мнения титульного этноса республики при принятии государственных решений, заметное снижение за последнее десятилетие доли представителей удмуртов в высших эшелонах власти региона заметно влияют на этнополитические процессы в Удмуртии.

Еще в Декларации I Всесоюзного съезда удмуртов, проходившего 22-23 ноября 1991 г., со ссылкой на международно-правовые нормы, а также на исторический опыт 1920-30-х гг., предлагалось обеспечить представительство удмуртов во всех органах власти и законодательных структурах Удмуртской Республики. Механизм реализации этого права виделся в конституционном закреплении двухпалатной системы в высшем законодательном органе республики или обеспечении квоты удмуртского народа в нем. Съезд предлагал также возродить орган общинного самоуправления удмуртов «кенеш» как первичное звено в структуре власти, облеченное особыми полномочиями контроля за использованием природных ресурсов Удмуртии [22].

Резолюция VI Всеудмуртского съезда содержит поручение исполкому Всеудмуртской ассоциации «Удмурт кенеш» – лидера национально-культурных объединений удмуртов – подготовить и внести на рассмотрение Государственного Совета Удмуртской Республики проекты законов «О статусе Всеудмуртского съезда» и «О соблюдении гарантий конституционных прав удмуртского народа на управление государственными делами». Пропорциональное представительство удмуртов в Госсовете, возможное в рамках двухпалатного парламента, рассматривалось на съезде как наиболее действенный способ осуществления удмуртских народом своего права на самоопределение [23].

В резолюции внеочередного VII Всеудмуртского съезда открыто выражалось недовольство позицией Государственного Совета республики, игнорировавшего требования Всеудмуртской ассоциации «Удмурт кенеш» как выразителя интересов удмуртов, констатировалось нарушение одного из ведущих политических принципов удмуртской автономии. В 1999 г., впервые за время функционирования государственности Удмуртии, на высшие должности председателя Госсовета и Правительства республики не был избран представитель удмуртской национальности. В докладе президента ассоциации В.К. Тубылова главными причинами «вымывания» удмуртов из руководящих органов республики были названы: неэффективность федеральной национальной политики, отсутствие защиты прав и учета интересов малочисленных коренных народов, падение уровня жизни населения и слабая консолидированность самого удмуртского народа, усугубленная распространением среди удмуртов национального нигилизма и социальной пассивности [24].

В качестве основных мер, призванных обеспечить политическое представительство и учет мнения коренного населения республики при решении важнейших государственных вопросов на внеочередном съезде предлагалось внести в текст Конституции Удмуртской Республики особые статьи, защищающие права удмуртского народа и гарантирующие участие его представителей в работе республиканских органов власти. Съезд призвал Государственный Совет рассмотреть и принять законы о статусе Всеудмуртского съезда и о государственных языках республики, а также разработать государственную программу о подготовке национальных кадров [25].

Сегодня, безусловно, надо считаться с тем, что общественное мнение республики относится отрицательно к наделению каких-либо этнических групп региона особыми правами, и вероятность «проходимости» данных предложений через парламент республики представляется весьма низкой. Думается, явное противоречие между необходимостью обеспечения политического представительства индигенного национального меньшинства в собственном национально-государственном образовании и нежеланием доминирующего большинства наделять эту группу гарантированными правами должно быть разрешено, и это возможно при соблюдении соответствующих демократических процедур и выработке новых компромиссных подходов в реализации национальной политики.

Однако, учитывая многоэтничный состав населения Удмуртии, положение удмуртского народа, оказавшегося в своей бывшей автономии, а ныне полноправном субъекте федерации фактическим меньшинством, предложения разрешить указанную проблему исключительно политическими средствами не кажутся вполне удовлетворительными. Среди возможных вариантов решения проблемы, исключая самый радикальный – территориальное обособление этнической группы, наиболее подходящими к описываемой ситуации могут быть: 1) наделение меньшинств правом создания национально-культурных объединений, в том числе землячеств и автономий, а также 2) создание на общереспубликанском и местном уровне органов этнического самоуправления, либо сочетание указанных способов реализации интересов меньшинств.

Ни российский, ни удмуртский законы о местном самоуправлении, к сожалению, не регулируют возможности участия меньшинств и коренных народов в этой сфере государственного управления, хотя исторический опыт существования национальных районов и советов в 1920-30-х гг. и имеющаяся современная законодательная практика российских регионов (например, Республик Карелия или Саха-Якутия) доказывают эффективность такой формы самоорганизации национальных общностей.

Укрепление системы местного самоуправления, упрочение позиций этнических групп на самой нижней, но самой важной ступени управления государством, позволило бы с течением времени сформировать представителями меньшинств достаточное присутствие и в высших эшелонах власти, что, наряду с другими общественными формами выражения интересов иноязычного населения, было бы оптимальным способом политического представительства всего полиэтничного народа Удмуртии.
Необходимо отметить, что законодательство Удмуртской Республики содержит также положения, регулирующие реализуемые совместно культурные и социальные права удмуртов, а также других этнических групп, проживающих в республике. В целом, эти нормы отражают различные аспекты коллективных прав на существование и самобытность. Закон о культуре, в частности, провозглашает приоритетность прав гражданина в сфере культуры по отношению к правам государства, его органов, организаций, общественных и национальных движений, профессиональных и иных объединений. Удмуртская Республика, однако, согласно статье 3 Закона должна заботиться о развитии культур проживающих в ней народов как целостных этносоциальных групп.

Далее в законе, в специальном разделе конкретизируется ряд коллективных прав удмуртов и других проживающих в республике этнических общностей в сфере культуры. Так, этим общностям принадлежит право на сохранение и развитие национально-культурной самобытности. Закон отмечает, вместе с тем, равноправие этносов в этой области: Удмуртская Республика признает равное достоинство культур, равные права и свободы в сфере культуры всех проживающих в Удмуртии национальностей, способствует созданию равных условий для сохранения и развития этих культур. Удмуртский народ, а также другие национальности республики имеют право на защиту, восстановление и сохранение исконной культурно-исторической среды обитания, формирование и развитие социально-культурных институтов, воспитание в традициях своего народа, развитие художественных промыслов.

Особого внимания заслуживают положения Закона, предусматривающие защиту культурных прав удмуртской диаспоры, компактно проживающей в соседних с Удмуртией субъектах Российской Федерации и за рубежом. В статьях 20, 54 говорится о том, что Удмуртская Республика на основе межгосударственных и иных соглашений содействует развитию удмуртской национальной культуры за пределами Удмуртии, поддерживает связи с удмуртской диаспорой, организует культурные центры, сотрудничает с землячествами, проводит с ними совместные мероприятия.

Среди принципов государственной политики в области народного образования, зафиксированных в статье 2 Закона Удмуртской Республики о народном образовании, содержатся и те, которые предусматривают сохранение и развитие языков и культур, духовно-нравственных, этнических ценностей народов, проживающих на территории республики, укрепление национальных и культурных традиций народов финно-угорской языковой группы. Статья 5 Закона гарантирует возможность воспитания и получения образования на родном языке. Эти права, согласно закону, обеспечиваются созданием условий для получения гражданами как бесплатных, так и платных услуг в области общего и профессионального образования, созданием государственных вариативных учебных заведений, оригинальных авторских систем обучения и воспитания, учитывающих социально-экономическое развитие Удмуртской Республики, ее национальные и культурно-исторические традиции.

Статья 6 Закона о народном образовании регулирует вопросы, связанные с использованием в образовательной сфере государственных языков Удмуртской Республики, а также языков проживающих в ней меньшинств. Гражданам всех национальностей в Удмуртской Республике гарантируется право на получение образования на родном языке, а также на выбор языка обучения. Закон не фиксирует обязательное изучение в государственных образовательных учреждениях обоих государственных языков республики, однако он обязывает государственные органы создавать необходимые условия гражданам, желающим изучать эти языки. Удмуртская Республика обязуется также оказывать содействие в получении основного общего образования на удмуртском языке лицам удмуртской национальности, проживающим вне ее территории.

В 2001 г. нормативная база в области национальных отношений пополнилась еще одним важным документом: в ноябре Государственный Совет Удмуртской Республики принял Закон «О государственных языках Удмуртской Республики и иных языках народов Удмуртской Республики». 6 декабря закон был подписан Президентом Удмуртии А.А. Волковым.

Закон устанавливает и конкретизирует официально-правовой статус русского и удмуртского языков и правовое использование других языков, не являющихся государственными. Таким образом, основной целью закона является регулирование «общественных отношений в области использования и развития языков, которыми пользуются народы Удмуртской Республики в государственно-управленческой, социально-экономической и культурно-образовательной сферах». Закон направлен на «создание условий для сохранения и самобытного развития языков в Удмуртской Республике, воспитание уважительного отношения к национальному достоинству человека, его культуре и языку».

В данном законодательном акте оговаривается порядок использования государственных языков Удмуртской Республики, содержатся гарантии защиты государственных языков и иных языков народов Удмуртии. В преамбуле подчеркивается, что Удмуртская Республика, являясь единственным государственным образованием удмуртского народа, обеспечивает заботу о сохранении и развитии удмуртского языка как основы его национальной культуры. Вместе с тем, закон реально оценивает финансово-экономическое состояние республики с тем, чтобы избежать декларативные и невыполнимые положения, например, в области изучения, преподавания языков, их использования в делопроизводстве, в деятельности государственных органов и местного самоуправления и т.д.
Другим важным документом, позволяющим судить о тенденциях развития законодательства Удмуртской Республики в области межнациональных отношений, является Концепция государственной национальной политики Удмуртской Республики. Хотя концепция и не содержит перечня коллективных прав, которые предполагается закрепить за этническими группами и их представителями, однако сформированные в ней принципы государственной национальной политики, обязательные для учета и исполнения органами государственной власти и местного самоуправления, указывают (пусть и не в строго классифицированной форме) на некоторые из этих прав.

К числу индивидуальных прав можно отнести, во-первых, гарантированные Конституцией республики: 1) право каждого гражданина самостоятельно и без принуждения определять и указывать свою национальную и языковую принадлежность; 2) право граждан на информацию, а также 3) принцип равноправия граждан по признакам языковой, социальной, религиозной, национальной и расовой принадлежности. Во-вторых, к этой же категории прав можно отнести право граждан Удмуртской Республики, находящихся за ее пределами, на защиту своих прав и интересов (очевидно, со стороны Удмуртской Республики) в соответствии с международными нормами, Конституциями России и Удмуртии и право лиц удмуртской национальности, проживающих за пределами Удмуртии, и их национально-культурных объединений на поддержку со стороны Удмуртской Республики в области сохранения и развития родного языка, образования, культурных и национальных традиций.
Большинство из перечисленных в Концепции прав ориентировано на предотвращение дискриминации в отношении отдельных индивидов и, в целом (кроме последнего), не связаны непосредственно с их принадлежностью к меньшинствам. К категории сформулированных групповых прав можно отнести лишь принцип развития национальных культур и языков всех народов Удмуртии, подкрепленный указаниями на равноправие народов независимо от их численности и уважение прав народов, обладающих различными формами общественной самоорганизации.

В качестве одного из основных прав народов в международной практике признается право свободно распоряжаться своими естественными богатствами и ресурсами. Публичное отношение удмуртов к проблемам сохранения территории своего традиционного проживания и землепользования выразилось при обсуждении на Всеудмуртских съездах вопросов охраны окружающей среды и собственности на землю в республике.

Резолюция I Всесоюзного съезда удмуртов констатировала, что «в связи с гиперболизированным развитием военно-промышленной индустрии, хищническим освоением и разработкой природных ресурсов, насильственным проведением коллективизации, физическим уничтожением интеллигенции и наиболее активной части трудового крестьянства экономическая и социальная жизнь республики была приведена на грань катастрофы» [26].

Принятая этим съездом Декларация указывала на угрозу потери экономических основ развития удмуртской нации: «Перекосы в приватизации земли могут лишить ее настоящего хозяина всяких прав на нее… Удмуртский народ, более чем на половину представленный в своем составе крестьянством, будет вынужден искать средства жизни где угодно, что приведет к его еще большей дисперсности… Немалую опасность несет непродуманная приватизация и в усилении ограбления природных ресурсов удмуртской земли, ухудшения среды обитания» [27].

Те же проблемы стали предметом обсуждения на II Всеудмуртском съезде 4-5 ноября 1994 г. В принятой декларации «О реализации суверенных прав удмуртского народа в условиях конституционного строительства в Удмуртской Республике» съезд решительно высказался против использования территории Удмуртии для производства и хранения средств массового уничтожения людей (термоядерного, химического и другого оружия) и обратился к парламенту республики с требованием объявить Удмуртию демилитаризованной зоной [28]. Съездом было принято также отдельное постановление по проблеме безопасного уничтожения хранящегося в республике огромного арсенала химического оружия. В постановлении содержались требования общественного контроля и независимой экспертизы при утилизации опасных химических веществ.

Несмотря на то, что факт обсуждения всех этих проблем на Всеудмуртских съездах лишний раз свидетельствует в пользу признания за удмуртами особого статуса титульного населения, последнее не будет иметь прямых правовых последствий, поскольку российское законодательство дифференцирует коренные народы России по их численности. В частности, в федеральном Законе 1999 г. «О гарантиях прав коренных малочисленных народов Российской Федерации» в качестве таковых признаются народы, проживающие на территориях традиционного расселения своих предков, сохраняющие традиционные образ жизни, хозяйствование и промыслы, насчитывающие в Российской Федерации менее 50 тыс. человек и осознающие себя самостоятельными этническими общностями (ст. 1). Соответственно, согласно этому закону, удмурты не могут считаться в России носителями перечисленных выше прав коренных народов.

Существенным моментом в регулировании правового положения индигенного населения является то, что непризнание (либо отсутствие механизма такого признания) этнических групп, а равно – фактически коренных народов численностью более 50 тыс. человек в качестве субъекта права не отменяет их коллективных прав. Они реализуются членами общностей через индивидуальные права или через права других социальных общностей. Очевидно, правда, что при таких условиях коллективные права этнического характера оказываются менее защищенными, а сами этносы – более уязвимыми.

Ни федеральное, ни республиканское законодательство не дают ясного ответа на вопрос о том, какова же процедура реализации коллективных прав, предусмотренных международным правом и соответствующими нормами российских законов, поскольку, несмотря на то, что Конституция России определяет в качестве субъекта прав коренных малочисленных народов как отдельных принадлежащих к ним индивидов, так и сами эти народы, тем не менее, отсутствует юридический механизм представительства этих народов.

Последняя проблема довольно сложная и спорная, и не имеет однозначных решений. Применительно к поземельным отношениям юристами и учеными высказывается мнение о том, чтобы признать в качестве носителя групповых прав на первом уровне этнические общности, на втором – их общины и на третьем – членов общин. Логика такого построения вполне оправданна: земли с особым статусом закрепляются государством за каждым этносом на территории его проживания, этнос под государственным контролем передает земельные массивы в пользование и распоряжение общинам, общины в соответствии с обычаями и нормами самоуправления выделяют участки своим членам.
Следовательно, одним из возможных путей создания системы представительства коренных народов является наделение их общин правосубъектностью. В юридической литературе высказывается мнение о том, что всякую общину как потенциальный субъект права должны характеризовать три момента: устойчивость, организованность и автономия, соединенные общей идеей [29]. Безусловно, в настоящее время трудно рассчитывать на то, что община как традиционный социальный институт автохтонного населения сохранила свою общественную актуальность и политический авторитет. Однако нельзя исключать возможность возрождения общины как своеобразной, обусловленной культурной традицией, формы местного (этнического) самоуправления.

Среди представителей удмуртской политической элиты также высказывается мнение о необходимости воссоздания некоторых общинных форм землеустройства, землепользования и, в целом, самоуправления, как способов реализации этнических прав на исконную среду обитания. Это мнение подкрепляется выводами этнографов о том, что удмуртская община («бускель») гораздо дольше, чем русский «мир» продолжала сохранять многие свои традиционные институты (сельский сход – «кенеш», традиции взаимопомощи – «веме», обычное право – «сям», общинный суд, аграрные моления и празднества и т.д.), что в значительной степени объяснялось некоторым отставанием в социальной эволюции удмуртского общества, слабой дифференциацией крестьянства. Удмурты были более привержены общинным порядкам еще и потому, что сопротивление национальному давлению, сохранение традиционных обычаев и порядков могло быть более или менее обеспечено только в территориально сплоченном социальном и хозяйственном организме [30].

С завершением коллективизации община как социальный и общественно-политический институт сошла с исторической арены, за последовавшие десятилетия господства социалистических методов хозяйствования общественное мнение сельского мира отошло от контроля за осуществлением хозяйственной и социальной жизни, однако некоторые традиции общины, прежде всего неписаные правила поведения, нормы обычно-правовых установок удмуртов в известной степени сохраняются и передаются от поколения к поколению по сей день [31].

Современные идеологи удмуртского национального движения видят в общине «естественно-исторически сформировавшееся гражданское общество, вовлекающее своих жителей в управление, защищающее жителей от произвольного вмешательства государства и монополий, обеспечивающее гармоничное взаимодействие личности с социальными группами, государством и, в целом, со всем обществом» [32]. Возрождение органа общественного самоуправления – деревенского схода («кенеш», «öтчам») рассматривается как мера, которая будет способствовать защите деревни как социального организма и особого типа цивилизации от разрушения, произвола государства и рынка земли. В разработанном проекте общинного Устава среди важнейших функций возрожденной общины рассматривается организация коллективного владения землей, ее недрами и природными ресурсами (в том числе распределение земли между членами общины, сдача ее в аренду, недопущение ее продажи), решение вопросов охраны окружающей среды [33].

Законом о гарантиях прав коренных малочисленных народов Российской Федерации предусматривается создание лицами, относящимися к этим народам, органов территориального общественного самоуправления на этнической основе и общин либо иных объединений в целях социально-экономического и культурного развития малочисленных народов, защиты их исконной среды обитания, традиционных образа жизни, хозяйствования и промыслов. Особенности организации и деятельности этих органов, общин и объединений коренного населения должны регулироваться согласно этому закону федеральными законами и законами субъектов Российской Федерации.

В Удмуртской Республике этнические права удмуртов на землю могут осуществляться через нормы, регулирующие права трудовых коллективов (сельскохозяйственных организаций) в соответствии с Земельным кодексом республики. Наиболее дискуссионный вопрос о собственности в Удмуртии на землю в этом документе был решен в пользу многообразия форм владения и пользования ею (п. 3, ст. 1). При этом признавалось равенство в защите прав на земельные участки всех участников земельных отношений, в число которых входят Российская Федерация, Удмуртская Республика, муниципальные образования, юридические лица и граждане России (п.2, ст. 9).

Глава 16 Земельного кодекса Удмуртии, однако, содержит статьи, предусматривающие некоторые особенности оборота сельскохозяйственных земель. В них регулируются отношения землевладения и землепользования между государством и сельскохозяйственными организациями, а также внутри последних. В статье 55 Кодекса перечисляются обязательства, которыми может быть обременен земельный участок при его приобретении по различным основаниям. В число таких обязательств входит запрет на продажу земель определенному кругу лиц, передача их по наследству только определенным наследникам, запрет на изменение целевого назначения земель, соблюдение или выполнение природоохранных мероприятий и т.д. Впрочем, реальная практика пока не дала нам примеров использования данных норм закона для защиты коллективных этнических прав в области поземельных отношений.

Круг очерченных выше вопросов далеко не исчерпывает проблематику правового регулирования и соблюдения коллективных прав титульного населения Удмуртской Республики. Некоторые аспекты обозначенных здесь проблем могут послужить основанием для внесения дополнений и изменений в действующее законодательство республики. Очевидно, потребуется разработка новых законодательных актов, прежде всего, конкретизирующих нормы федеральных законов, гарантирующих права этнических коллективов. К сожалению, сегодня в Удмуртии общественно-политическими организациями, представляющими интересы титульного населения, проблемам грамотного законодательного обеспечения желаемой национальной политики государства не всегда уделяется должное внимание. На это есть причины как объективного, так и субъективного свойства, однако все они фокусируются в довольно-таки типичной для многих национальных регионов России проблеме взаимоотношений политической элиты титульного этноса и властных структур государства.

В годы советской власти национальный вопрос даже в национально-государственных образованиях решался исключительно путем принятия сиюминутных политических мер и основывался на разумном эгоизме тоталитарной власти, допускавшей представителей этнических групп к управлению национальными территориями для достижения баланса этнополитических и этносоциальных интересов в обществе. Это осуществлялось даже в условиях меняющейся этнодемографической ситуации в регионах, когда титульное нерусское население превращалось в фактическое меньшинство на территории «своей» национальной автономии. В ходе кардинального реформирования российской государственности и общества в 1990-е гг. этот негласный политический принцип соблюдения этнического компромисса власть посчитала для себя необязательным, а создание юридических механизмов политического представительства народов – чрезмерным. В результате, утратив позиции локального большинства в рамках бывших национальных автономий, нынешние титульные этносы российских республик имеют весьма слабые ресурсы для вмешательства в принятие государственных решений и вынуждены рассчитывать исключительно на здравый смысл и политическую волю нынешнего руководства регионов.

Сегодня политическая элита российских этнических меньшинств стоит перед выбором одного из трех путей взаимодействия с государственной властью: 1) непримиримая оппозиция и решение тактических задач этнической мобилизации для выработки стратегии обретения властных рычагов; 2) поддержка проводимого правительственного курса с целью реализации на договорных началах отдельных этнополитических инициатив; 3) занятие нейтральной позиции, признание сферы национально-культурного развития областью внегосударственных интересов и уделом представителей самих национальностей. Все эти линии представлены в современном этнополитическом спектре удмуртского национального движения, а динамика его развития показывает потенциальную возможность выбора в ближайшем будущем любого из этих путей, либо в качестве генерализованного политического курса, призванного консолидировать удмуртов, либо как одномоментное тактическое решение для достижения временного компромисса с властью. И здесь союзниками этнической элиты, в любом случае, должны стать национальное благоразумие, юридическая компетентность и гражданский прагматизм, поскольку стоящая перед находящимся в меньшинстве народом задача чрезвычайно сложна – сделать элементом правосознания общества, инкорпорировать в правовую систему государства, реализовать на практике фундаментальные коллективные права этнического сообщества.
В этом смысле, данная проблема имеет общероссийский характер. Российская Федерация, как подчеркивает В.А. Тишков, переживает сейчас острый кризис. И «самым плохим вариантом было бы пытаться осуществить радикальный демонтаж коллективных прав, включая столь важные демократические приобретения, как федеративное устройство с элементами этнического федерализма» [34].

В связи с этим возникает необходимость еще раз вернуться к проблематике коллективных этнических прав и рассмотреть их с точки международной оценки защиты прав национальных меньшинств и правовых основ межнациональных отношений, в разработке которых во второй половине 1990-х гг. удалось достичь определенных успехов [35].

Международно-правовые основы защиты прав народов и национальных меньшинств

Через длящийся несколько десятилетий дискурс прав народов и меньшинств красной нитью проходит мысль о том, что степень стабильности и демократичности нового государства, в котором живут малочисленные народы и меньшинства, во многом предопределяется тем, в какой степени созданы подходящие условия для свободного развития национальных меньшинств и лиц, принадлежащих к меньшинствам [36].

Прежде всего, под такими условиями подразумеваются юридически закрепленные эффективные технологии, позволяющие обеспечивать на практике международно-правовые принципы равноправия и недискриминации. Отсутствие защиты от дискриминации является источником возникновения противоречий и конфликтов между дискриминирующим большинством и дискриминируемым меньшинством.

Дискуссия вокруг возможности признания прав народов и меньшинств в современном международном праве, а также учета этих прав в национальной политике государств на протяжении XX столетия являлась составной частью более широкой проблемы признания групповых, или коллективных, прав. Редко использовавшаяся на практике концепция коллективных прав стала предметом обсуждения уже в Лиге Наций. Однако широкий международный резонанс она получила после второй мировой войны в связи с объективными социально-политическими процессами международной жизни и необходимостью определения и регулирования правового положения различных социальных групп (беженцев, трудящихся-мигрантов, коренных народов, так называемых уязвимых категорий населения и т.д.).

В современных международном и государственных законодательствах народы и национальные меньшинства не признаются в качестве субъектов права. Юридические полномочия этих групп развиваются в контексте международно-правовой регламентации прав народов, наций, групп, человека [37].

В этой связи, необходимо учитывать и то, что сегодня в правоприменительной практике различных государств довольно часты примеры, подтверждающие, насколько сложно в реальной жизни оказывается разделить отдельные категории прав (гражданские, политические, социальные и т.д.) человека. Это в полной мере можно отнести и к коллективным правам: экономические права этнических групп не могут рассматриваться вне их культурных или политических прав. Безусловно, соблюдение этих прав налагает на государство особую ответственность, зачастую не только ему самому нежеланную, но и за редким исключением совершенно непосильную. Очевидно, в этом и заключается одна из причин стойкого непризнания государствами коллективных прав разнообразных этнических общностей.

Сегодня вопрос о коллективных правах этнических общностей принято рассматривать в рамках норм международного права, регулирующих права народов, и концепции «третьего поколения прав человека», выдвинутой французским юристом К. Вазаком. Суть концепции заключается в том, что вслед за наследием Великой французской революции – признанием гражданских и политических прав (первое поколение), а также идеями Великой Октябрьской социалистической революции о социально-экономических и культурных правах (второе поколение) настало время утверждения коллективных прав – «прав народов», или «прав солидарности», являющихся вкладом развивающихся стран в развитие представлений о правах и свободах человека.

Несмотря на кажущуюся нарочитость обоснования, теория «третьего поколения прав человека» является, пожалуй, самой аргументированной попыткой регламентации коллективных прав в международном праве, поскольку формулируемые по существу как индивидуальные «права солидарности» по определению могут осуществляться только коллективно, «посредством согласованных усилий всех факторов общественной жизни, т.е. индивида, государства, публичных и частных объединений международного сообщества» [38]. Это, несомненно, представляет собой компромисс между нежеланием государств признавать коллективный характер прав и свобод различных этнических групп населения и невозможностью далее игнорировать данное обстоятельство, ввиду возрастающих требований этих групп.

Хотя и не существует общепринятого перечня прав народов (как и коллективных прав вообще), последние могут быть подразделены на три группы. Во-первых, это права, имеющие нормативный характер. Соответствующие нормы в таком случае содержатся в универсальных, региональных или даже двусторонних международных договорах, среди которых следует отметить Международную конвенцию о ликвидации всех форм расовой дискриминации 1965 г., Международные пакты о правах человека 1966 г., Конвенцию ЮНЕСКО о борьбе с дискриминацией в области образования 1960 г., Рамочную конвенцию Совета Европы о защите национальных меньшинств 1994 г. и др. Как известно, универсальным групповым правом является право на равноправие и самоопределение народов, которое получило закрепление в качестве одного из основных принципов международного права. Согласно этим общепризнанным принципам противоправны любая внутригосударственная норма, тем более закон, ущемляющий или нарушающий принцип равноправия и самоопределения народа (народов) данного государства. Выступая на открытии Венской Всемирной конференции по правам человека 14 июня 1993 г. Генеральный секретарь ООН Б. Бутрос-Гали подчеркнул: «Права человека, в том числе право народа на самоопределение, не только универсальны, но и отношение к ним – мерило демократичности и демократизации общества в отдельном государстве».

Во-вторых, это – «политические нормы», содержащиеся в так называемых «мягких» источниках, носящих рекомендательный характер. В числе таких источников наиболее важные: Декларация ООН о предоставлении независимости колониальным странам и народам, Хартия экономических прав и обязанностей государств, Декларация Рио-де-Жанейро по окружающей среде и развитию, Тунисская декларация о правах человека и правах народов и др. [39]

Права народов нашли отражение в 27 статьях политической «Декларации социального прогресса и развития», принятой резолюцией 2542 (XXIV) Генеральной Ассамблеи ООН 11 декабря 1969 г. В ней предложен весьма широкий круг общих стандартов, которым должны следовать государства-члены ООН во внутренней и внешней политике при принятии законодательных актов и в судебной практике, дабы обеспечить максимальный социальный прогресс и развитие своим народам и каждому гражданину. В Декларации подчеркивается главная цель: постоянное повышение материального и духовного уровня жизни всех членов общества путем обеспечения права на труд, ликвидации голода, нищеты, неграмотности, достижения максимально высокого здравоохранения, обеспечения каждого достойным жилищем и коммунальными услугами, предоставления каждому «всестороннего социального обеспечения и услуг социального попечительства», охраны прав матери, ребенка; защита прав и обеспечение благосостояния детей; устранение условий, порождающих правонарушения; воспитание молодежи в идеалах справедливости и мира.

Одним из важнейших звеньев международного права народов является право на развитие, Декларация о котором была принята Генеральной Ассамблеей ООН в 1986 г. (41/128). Под развитием в этом документе понимается «всесторонний экономический, социальный, культурный и политический процесс, направленный на постоянное повышение благосостояния всего населения и всех лиц на основе активного, свободного и конструктивного распределения создаваемых благ». Субъектами этого права являются каждый человек и все народы.

Выдающимся документом, направленным на защиту прав народов, особенно актуальным в связи с развертыванием процесса глобализации в современном мире, является «Азиатско-Тихоокеанская декларация человеческих прав индивидов и народов», принятая 15 февраля 1988 г. в Дели при участии юристов 22 стран. Она подчеркивает различие прав человека и прав народов. В ней получила дальнейшее развитие система прав народов, в которую включены контроль над деятельностью транснациональных корпораций, над иностранными и национальными капиталовложениями с тем, чтобы содействовать прогрессивному развитию независимых государств, а также справедливому распределению богатства и доходов между различными социальными группами; отвергать все виды займов, подрывающих национальный суверенитет или развитие, усиливающих зависимость от иностранного капитала или усугубляющих социальное неравенство.

И, в-третьих, права народов могут рассматриваться через категории правопонимания и правоубеждения людей. Источником таких прав, зачастую, являются обычно-правовые нормы, регулировавшие в прошлом основные сферы жизнедеятельности этносов и вступившие сегодня в конфликт с кодифицированными нормами, фиксирующими волю государства. Как правило, изначально не обладающие строгой юридической формой и, по существу, являющиеся элементом массового сознания, особые коллективные права народов как элемент правовых представлений и убеждений общества могут формулироваться в виде требований политических элит.

Номенклатура конкретных прав народов, как и содержание коллективных прав, вместе с тем, является предметом дискуссии. В литературе, однако, предлагается группировать их по образцу индивидуальных прав личности на свободы, т.е. от природы присущие, неотъемлемые права и поэтому находящиеся вне вмешательства государств, и на собственно права, т.е. то, о чем договариваются на международном уровне. К свободам каждого народа относят, в первую очередь, право на существование, право на самоопределение, право на развитие, право на неотъемлемый суверенитет над своими естественными богатствами и природными ресурсами, право на равенство с другими народами [40].

Другой категорией этнических сообществ, имеющих право на международную защиту, являются национальные меньшинства, в отношении которых мировое сообщество выработало наиболее разветвленную систему защиты от давления большинства населения той или иной страны. Вместе с тем, режим национальных меньшинств по международному и внутригосударственному праву сильно отличается от режима и статуса народов, и связан, прежде всего, с системой предотвращения дискриминации

Долгое время именно предотвращение дискриминации, равенство индивидов в пользовании правами человека воспринималось в ООН в качестве универсальной панацеи от всех проблем, могущих возникнуть в связи с меньшинствами. Однако такой исключительно недискриминационный подход, не дополненный мерами специальной защиты, сам по себе не содержит никаких гарантий от угроз недобровольной ассимиляции. Если рассматривать предотвращение дискриминации и международную защиту меньшинств и этнических групп как таковые, то мы имеем дело с двумя различными категориями в системе защиты прав человека, которые хотя и связаны между собой, имеют, несмотря на это, отличную друг от друга направленность.

Так, принцип недискриминации ориентирован скорее на права индивида, а не группы; принадлежность к группе здесь является всего лишь одним из оснований, на почве которых запрещена дискриминация. Предотвращение дискриминации направлено на обеспечение универсальности и неделимости прав человека, данных ему от рождения.

Что же касается международно-правовой защиты национальных меньшинств, то в ее основе лежит несколько иная установка: защита меньшинств имеет целью обеспечение безопасного существования, гарантирование равноправия и создание условий для свободного выражения, сохранения и развития этнической, культурной, религиозной и языковой самобытности меньшинств. Эта защита, в основном, осуществляется через признание и закрепление за меньшинствами и их членами определенных прав и принятие государствами соответствующих обязательств, связанных с реализацией этих прав [41].
ООН не удалось пока принять «твердого», т.е. юридически обязывающего, акта о защите меньшинств. Существует лишь несколько общих рамочных статей в некоторых многосторонних конвенциях. Так, в Международном пакте о гражданских и политических правах 1966 г. говорится, что «в тех странах, где существуют этнические, религиозные и языковые меньшинства, лицам, принадлежащим к таким меньшинствам, не может быть отказано в праве совместно с другими членами той же группы пользоваться своей культурой, исповедовать свою религию и исполнять ее обряды, а также пользоваться родным языком» (ст. 27) [42]. Аналогичная статья, но применительно к ребенку включена в международную Конвенцию о правах ребенка 1989 г. (ст. 30).

По мнению специалистов, для достижения целей статьи 27 Пакта необходимо, чтобы государства выработали конкретные правовые и административные меры и механизм осуществления прав, содержащихся в названной статье. Например, трудно представить себе развитие культуры или языка меньшинств без специально адаптированных образовательных систем. Права лиц, принадлежащих к меньшинствам, останутся декларированными до тех пор, пока для них не будут созданы адекватные культурные институты. Ясно, что нельзя абсолютизировать обязательства государств по статье 27 Пакта, требуя их немедленного претворения в жизнь, т.к. степень их выполнения прямо зависит от финансово-экономических возможностей данного государства [43].

В целом, эта норма Пакта о гражданских и политических правах оказалась не в состоянии разрешить все противоречия, возникающие при осуществлении прав меньшинств. Вместе с тем, становится очевидным, что требование меньшинств защитить их права вызвано стремлением сохранить себя как этническую группу, обладающую специфической культурой, воспроизводить себя как отдельную социальную общность. Объем этого требования больше, чем соблюдение недискриминации или равенства перед законом: он охватывает проблемы языка, образования, собственных образовательных и культурных институтов, и часто – проблемы самоуправления и политической автономии.
Международный нормотворческий процесс в области защиты меньшинств наиболее продвинулся в Европе. Уже в Европейской конвенции о защите прав человека и основных свобод 1950 г. было записано, что закрепленные в ней права и свободы обеспечиваются «без дискриминации по какому бы то ни было признаку», в том числе по «принадлежности национальным меньшинствам» [44].

В принятой 18 апреля 1995 г. в Страсбурге Рамочной конвенции о защите национальных меньшинств акцент делается на защиту прав лиц, принадлежащих меньшинствам, которые осуществляют свои права индивидуально и вместе с другими (ст. 3. п. 2.). И в этом плане Рамочная конвенция придерживается того же подхода, который принят и в других международных организациях.
По сравнению с другими международными документами, регулирующими права национальных меньшинств, Конвенция содержит новые важные положения. Так, государства-участники Конвенции обязуются защищать меньшинства от любой деятельности, угрожающей их существованию; принимать специальные меры в пользу меньшинств с целью содействия равенству между ними и остальным населением страны, и эти меры, принятые с учетом специфических обстоятельств, не должны рассматриваться как акт дискриминации.

Конвенцией устанавливается право меньшинств быть защищенными от ассимиляции, которая проводится против их воли. В случае, когда меньшинство достигает существенного процента населения региона или страны, его члены имеют право, насколько это возможно, говорить и писать на родном языке, т.е. пользоваться им в политической, административной и юридической жизни региона или страны. Когда такое положение осуществимо, в государственных школах программа должна предусмотреть образование лиц, принадлежащих к меньшинству, на родном языке. Если государство не в состоянии обеспечить это само, оно должно разрешить преподавание языка в частных школах.
Государство должно воздерживаться от проведения или поощрения политики, приводящей к ассимиляции меньшинств или изменению пропорции населения региона, населенного меньшинством. В Конвенции закреплено также право меньшинств на установление и развитие свободного и мирного трансграничного сотрудничества. Государства же в соответствующих случаях обязаны принимать меры, направленные на развитие трансграничных контактов.

В свою очередь, лица, принадлежащие к национальным меньшинствам, обязаны соблюдать национальное законодательство и уважать права лиц, принадлежащих к основной национальной группе населения или к другим национальным меньшинствам.

Все вышеперечисленные новации Конвенции являются, отчасти, реализацией стремления Совета Европы как можно шире закрепить в нормативных актах политические обязательства, принятые в рамках Совещания по безопасности и сотрудничеству в Европе (СБСЕ). Вытекающим из этого вполне понятным желанием привлечь к участию в Конвенции как можно больший круг государств (в том числе не членов СЕ) объясняется значительное количество оговорок, содержащихся в ключевых статьях документа, что, в конечном итоге, по мнению некоторых юристов-международников, сводит на нет предусмотренные в данной Конвенции права меньшинств [45].

Другим важным документом Совета Европы, закрепляющим культурные права меньшинств, является Европейская Хартия о региональных языках и языках меньшинств (принята 5 ноября 1992 г.). В преамбуле Хартии провозглашается, что защита исторических региональных языков и языков меньшинств способствует сохранению и развитию культурных традиций и культурного достояния Европы, а также является важным вкладом в строительство новой Европы, основанной на принципах демократии и разнообразия культур.

В соответствии с принципами Хартии государства обязуются принимать специальные меры в пользу региональных языков и языков меньшинств в области образования, правосудия, административного управления и государственной службы, средств массовой информации, культурной деятельности, экономической и социальной жизни, а также в сфере трансграничных контактов меньшинств. При этом указанные меры вводятся для достижения большего равенства между носителями этих языков и остальным населением; с учетом их особого статуса данные нормы не считаются дискриминационным действием против носителей более распространенных языков.

Согласно Хартии, при определении своей политики в области региональных языков или языков меньшинств государства обязуются учитывать потребности и пожелания групп, использующих эти языки. Приветствуется создание в случае необходимости межгосударственных органов, которые могут давать консультации властям по всем вопросам, относящимся к региональным языкам или языкам меньшинств.

Интеграционные процессы на европейском континенте положительно влияют на эффективность принимаемых документов и стимулируют дальнейшее развитие международно-правовых и национальных норм относительно положения меньшинств, региональных языков и культур. В рамках Европейского Союза прилагается немало усилий для претворения в жизнь ратифицированных документов и унификации законодательств государств-членов ЕС в области функционирования миноритарных языковых и культурных сообществ. За последние двадцать лет Европарламент принял несколько важных резолюций: о языках и культурах региональных и этнических меньшинств, о мерах по поддержке их языков и культур, о региональной политике и роли регионов, о национальной политике в области школьного образования, книгоиздательской деятельности, теле- и киноиндустрии [46]. Во многом данные документы Евросоюза придерживаются подхода, принятого на глобальном уровне, например, в ООН. Т.е. концепции индивидуальных прав представителей меньшинств, в том числе предполагаемые меры, направленные на поддержание и развитие определенных культурных, языковых, образовательных, коммуникационных характеристик недоминирующих общностей, могут быть реализованы только совместно, и, следовательно, имеют коллективную направленность.

В преамбуле резолюции Европейского Парламента о языковых и культурных меньшинствах Европейских Сообществ (от 9 февраля 1994 г.) прямо говорится о том, что все народы имеют право гордиться своим языком и культурой и поэтому должны иметь необходимые правовые средства для их защиты и развития. Языковое разнообразие Европейского Союза является ключевым элементом культурного богатства Союза, его сохранение и развитие выступает одним из основных факторов создания мирной и демократичной Европы. А поскольку языки и культуры меньшинств являются полноценной частью культуры Союза и европейского наследия, то Сообщества обязуются обеспечить их необходимой юридической защитой и соответствующими финансовыми ресурсами. Резолюция вновь указывает государствам-членам Сообществ на необходимость признания всех живущих на их территории языковых меньшинств и принятия необходимых правовых и административных мер для создания базовых условий сохранения и развития их языков [47].

Проблема сохранения национальной идентичности нашла отражение и в таком основополагающем документе Европейского Союза, как Хартия фундаментальных прав, которая была принята в 2000 г. В статье 21 Хартии говорится о недопустимости дискриминации в какой-либо форме на основании принадлежности индивида к национальному меньшинству. В статье 22 указывается на обязательство Союза уважать культурное, религиозное и лингвистическое разнообразие европейского континента [48].

Документы, принятые в рамках Совещания (с 1995 г. – Организации) по безопасности и сотрудничеству в Европе, несмотря на их политический характер, также содержат принципиальные положения, касающиеся прав меньшинств и их международной защиты. Более того, именно практика обсуждения в СБСЕ/ОБСЕ гуманитарных проблем и создание этой организацией соответствующих механизмов контроля и наблюдения подстегивали нормотворческий процесс, как на региональном, так и на глобальном уровне.

Вторая сессия Конференции по человеческому измерению, проходившая в Копенгагене в июне 1990 г. посвятила вопросу национальных меньшинств целую главу своей заключительной декларации.
В качестве исходного положения в Документе констатируется, что права меньшинств могут быть обеспечены только в условиях демократии, законности и гарантированной судебной защиты. Интересно отметить, что эти условия рассматриваются как гарантии полного уважения прав человека и основных свобод, «ставящих эффективные препятствия на пути злоупотребления государственной властью». Если в предшествующих международных документах говорилось об обязанностях государства по отношению к меньшинствам, то теперь указывается на гарантии, препятствующие злоупотреблениям со стороны государства.

Другим, принципиально новым моментом является признание важной роли неправительственных организаций, политических партий, профсоюзов, организаций по правам человека и религиозных групп в поощрении терпимости, культурного многообразия при решении вопросов, относящихся к меньшинствам.

Следующим новым положением в решении проблемы меньшинств следует считать включение в Документ обязанности государств тесно сотрудничать в компетентных международных организациях, членами которых они являются, включая ООН и – в соответствующих случаях – Совет Европы.
Государства также взяли на себя обязательства принимать эффективные меры по защите национальных меньшинств как составной части обеспечения прав и свобод человека вообще, что включало в себя издание соответствующих законов, обеспечение правовой защиты, право выступать с жалобами, как индивидуальными, так и коллективными и т.д.

Парижская Хартия для новой Европы подтвердила принципы Копенгагенского документа о правах меньшинств. В развитие процесса в июле 1991 г. в Женеве была созвана встреча экспертов по национальным меньшинствам, одним из главных итогов которой была констатация того, что проблемы, связанные с национальными меньшинствами, «не представляют собой исключительно внутреннего дела каждого государства» (раздел 2, параграф 3) [49].

Любопытным опытом СБСЕ/ОБСЕ в области защиты прав меньшинств является создание действенных инструментов контроля и превентивной дипломатии. На Московской сессии Конференции по человеческому измерению в 1991 г. были учреждены специальные миссии, которые могут расследовать положение на местах и участвовать в решении проблемы, связанной с несоблюдением принятых обязательств по человеческому измерению в рамках СБСЕ.

На Хельсинкском саммите СБСЕ по предложению Нидерландов был учрежден пост Верховного комиссара по делам национальных меньшинств, задуманный как «инструмент для предупреждения конфликтов на возможно более ранней стадии». Его функции прямо связаны с «измерением безопасности» проблемы национальных меньшинств, поскольку он вмешивается, «когда напряженность, связанная с проблемами национальных меньшинств, грозит перерасти в конфликт в зоне СБСЕ, угрожающий миру, стабильности или отношениям между государствами-участниками» [50]. Важно отметить, что полномочия комиссара не распространяются на индивидуальные случаи, уже охватываемые механизмом человеческого измерения, что еще раз свидетельствует о заметном прогрессе в подтверждении коллективного характера прав меньшинств.
Следует отметить, что на дальнейшее развитие, детализацию и возможное нормативное закрепление основных категорий коллективных прав могут значительно повлиять имеющийся опыт международно-правового регулирования аналогичных прав в отношении коренных народов.
Специфика режима коренного населения заключается в том, что по своей сути они являются народами (по терминологии, употребляемой ООН), но нормы, применяемые к ним, сходны по своей направленности с нормами, касающимися меньшинств [51]. Основными «твердыми» источниками, регулирующими статус коренного населения, являются принятая в 1957г. Конвенция Международной организации труда (МОТ) № 107 и пересмотревшая ее в 1989 г. Конвенция МОТ № 169. Относительно эволюции представлений о характере и статусе коренных народов показателен уже тот факт, что, если Конвенция № 107 касается «членов племенных или полуплеменных народностей», то Конвенция № 189 относится уже к «народам». В обеих этих конвенциях за туземными (индигенными) группами в целом признается даже такое традиционно индивидуальное право, как свобода от дискриминации.
Важным достижением конвенций является и то, что они содержат определение того, что следует понимать под коренными народами. В международно-правовой доктрине на основе этого определения сложилось такое понимание коренных народов, в соответствии с которым их объединяют следующие характеристики:

1) эти группы являются потомками тех людей и народов в целом, которые населяли какую-либо территорию до прихода населения с другой культурой, другого этнического и расового происхождения;
2) на общегосударственном уровне они занимают недоминирующее, в подавляющем большинстве – зависимое, а порой и дискриминационное положение;
3) они обладают языковыми, традиционными, часто расовыми отличительными чертами от остальной части населения данной страны или региона;
4) они сознательно считают себя коренными, и такое самосознание является частью их культуры, религии, бытия, существования;
5) они привязаны к родной земле, природе и окружающей среде, что выражается во взаимосвязи и взаимозависимости этих двух понятий (коренной народ – земля) [52].

Основные положения Конвенции МОТ № 169 предусматривают:

Во-первых, ответственность правительств за проведение с участием коренных народов согласованной и систематической деятельности по защите прав этих народов и установлению гарантий их целостности.
Во-вторых, неприкосновенность ценностей, практики и институтов указанных народов, их права решать вопрос выбора собственных приоритетов для процесса развития, включающих верования, традиционные институты, духовное благополучие.

В-третьих, признание в качестве важных факторов сохранения их культуры и экономической самостоятельности развития традиционных видов деятельности, таких как охота, рыболовство, звероловство, собирательство, кустарные промыслы.

В-четвертых, принятие специальных мер для охраны лиц, принадлежащих к этим народам, их институтов, собственности, труда, культуры и окружающей среды [53].

Основные нормы, составляющие сущность права коренных народов на территорию своего обитания, изложены также в ряде политических деклараций. Наиболее важной из них является Декларация ООН о правах коренных народов, проект которой сейчас находится в стадии обсуждения.

В этом документе, в частности, признается неотъемлемым право коренных народов на свои земли, территории и ресурсы, основанное на их политических, экономических и социальных структурах, а также на их культуре, духовных традициях, истории и философии. В преамбуле проекта подчеркивается необходимость демилитаризации земель и территорий коренных народов, что будет способствовать миру, экономическому и социальному прогрессу и развитию.

Статьи части VI проекта Декларации особо выделяют ряд коллективных прав коренных народов на свои земли. В частности, статья 25 провозглашает право коренного населения поддерживать и укреплять свою особую духовную и материальную связь с территорией обитания и нести свою ответственность перед будущими поколениями в этом отношении.

Согласно статье 26 коренные народы имеют право владеть, разрабатывать, контролировать и использовать земли и территории своего традиционного проживания. Это включает в себя право на полное признание их законов, традиций и обычаев, систем землевладения и институтов по освоению и использованию ресурсов, а также право на действенные меры со стороны государств по предотвращению любого посягательства на эти права, их лишения или ущемления.

Коренные народы имеют право на возвращение им земель, территорий и ресурсов, которые были у них конфискованы, использованы или которым был нанесен ущерб без их свободного и осознанного согласия (ст. 27), а также право на сохранение, восстановление и охрану всей окружающей среды и производительной способности их земель территорий и ресурсов. Военная деятельность на землях и территориях коренных народов не проводится, если с соответствующими народами не имеется добровольно достигнутой договоренности об ином. Государства обязаны принимать действенные меры и к недопущению хранения или удаления опасных материалов на землях и территориях коренных народов (ст. 28).

Проект Декларации в статье 30 относит к числу прав коренных народов их право определять приоритеты и разрабатывать стратегии освоения или использования своих земель и ресурсов, включая право требовать от государств получения их свободного и осознанного согласия до утверждения любых проектов, затрагивающих их территорию и ресурсы, особенно в связи с освоением, использованием или разработкой полезных ископаемых, водных или других ресурсов.

Важное положение содержится также в статье 10 проекта, согласно которой коренные народы не могут быть насильно изгнаны со своих земель или территорий.

Многие из этих далеко идущих политических требований уже нашли юридическое закрепление в специальных международных актах. В Конвенции МОТ № 169 уточняется, что реализация права аборигенов на земли носит вполне конкретный характер (увязывается с их культурными, духовными и хозяйственными запросами) и неравнозначно праву на самоопределение народов [54].

Государство, ратифицирующее данную Конвенцию, гарантирует права коренных народов на земли. При необходимости определяются границы земель, которые они традиционно занимают (ч. 2 ст. 14); предусматриваются процедуры разрешения споров по поводу земли (ч. 3 ст. 14); устанавливаются барьеры, препятствующие получению земли аборигенов иными лицами путем использования обычаев указанных народов или незнания ими законов (ч. 3 ст. 17). При этом допускается, что земельные отношения между соплеменниками в границах земель соответствующего народа регулируются по принятым у него нормам и обычаям (ч. 1 ст. 17). Конвенцией вводятся санкции за неправомерное вторжение на аборигенные земли или за неправомерную эксплуатацию этих земель (ст. 18) [55].
Анализ развития международной системы защиты народов и национальных меньшинств показывает, что в рамках международных организаций правительствам удается договориться о защите прав миноритарных этнических общностей через призму общепризнанной концепции прав человека, т.е. посредством индивидуальных прав человека. Сегодня не менее актуально говорить о необходимости формулировать и защищать коллективные права национальностей. От их фактического признания во многом будет зависеть и дальнейшее развитие системы международно-правовой защиты этнических общностей. Другим важным компонентом этого процесса является унификация дефиниций различных этнических групп. Следует подчеркнуть, что существует прямая связь между тем, какое понимание народа – этническое или общегражданское – ляжет в основу международного регулирования прав народов, и тем, будут ли меньшинства признаны частью единых народов-этносов, в том числе и коренных, имеющих признанные на международном уровне коллективные права. Разрешение этой проблемы может иметь существенные юридические последствия, хотя, по определению российских этнологов, гражданское и этнокультурное значения понятия «народ» не противоречат, а скорее взаимообусловливают друг друга, и принадлежность конкретного человека к обоим или нескольким типам общности не является взаимоисключающей [56].

Права народов и национальных меньшинств в российском законодательстве

Вступление России в Совет Европы и ратификация Российской Федерацией рамочной Конвенции о защите национальных меньшинств актуализирует вопросы принятия новых законодательных актов в сфере юридического закрепления индивидуальных и коллективных прав членов этнических сообществ и национальных меньшинств. В этой связи в Государственной Думе уже разрабатывается и обсуждается ряд важных законопроектов: «О правовом статусе этнокультурных объединений, представляющих языковые, этноконфессиональные и этнические меньшинства», «О гарантиях прав национальных меньшинств» и др.

Вместе с тем, действующее российское законодательство уже содержит целостную систему норм, направленных на защиту преимущественно индивидуальных прав и интересов представителей малых народов и национальных групп. Так, согласно Конституции РФ, государство гарантирует (в том числе путем принятия законодательных и иных мер) равенство прав и свобод человека и гражданина независимо от каких бы то ни было обстоятельств (происхождения, языка, отношения к религии и других) и запрещает любые формы ограничения прав граждан по признаку национальной или иной принадлежности (ст. 19).

Уже в Законе СССР от 26 апреля 1990 г. «О свободном национальном развитии граждан СССР, проживающих за пределами своих национальных государственных образований или не имеющих их на территории СССР» устанавливается, что «для содействия удовлетворению национальных культурных, духовных и языковых запросов граждан в местах компактного проживания национальных групп, составляющих большинство населения данной местности и не имеющих своих национально-государственных образований на территории СССР, могут образовываться национальные административно-территориальные единицы (национальные районы, национальные поселки и национальные сельсоветы)» (ст. 7).

Принципы, закрепленные данным Законом, нашли отражение и в Декларации о государственном суверенитете Российской Федерации, где говорится о том, что «представителям наций и народностей, проживающим в РСФСР за пределами своих национально-государственных образований или не имеющим их на территории РСФСР, обеспечиваются их законные политические, экономические, этнические и культурные права» (п. 10). Данное положение было развито в Законе РСФСР «О языках народов Российской Федерации», который устанавливает равноправие языков народов Российской Федерации и провозглашает, что «Российская Федерация гарантирует всем ее народам независимо от их численности равные права на сохранение и всестороннее развитие родного языка, свободу выбора и использования языка общения» (ст. 2). Кроме того, закон гарантирует каждому «право на использование родного языка, свободный выбор языка общения, воспитания, обучения и творчества независимо от происхождения, социального и имущественного положения, расовой и национальной принадлежности, пола, образования, отношения к религии и места проживания» (ст. 2).

В соответствии с положениями данного Закона в местности компактного проживания населения, не имеющего своих национально-государственных и национально-территориальных образований или живущего за их пределами, наряду с русским языком и государственными языками республик в официальных сферах общения может использоваться язык населения данной местности (ст. 3). Кроме того, указанным гражданам, а также гражданам-представителям малочисленных народов и этнических групп государство оказывает содействие в организации различных форм воспитания и обучения на родном языке независимо от их количества и в соответствии с их потребностями (ст. 9).
Федеральный закон «О национально-культурной автономии» от 17 июня 1996 г. «создает правовые условия взаимодействия государства и общества для защиты национальных интересов граждан Российской Федерации в процессе выбора ими путей и форм своего национально-культурного развития». При этом под национально-культурной автономией в Российской Федерации, в соответствии с законом, понимается общественное объединение граждан Российской Федерации, относящих себя к определенным этническим общностям, на основе их добровольной самоорганизации в целях самостоятельного решения вопросов сохранения самобытности, развития языка, образования, национальной культуры (ст. 1).

Закон определяет, что национально-культурные автономии создаются в целях сохранения национальной самобытности, развития национального языка и культуры (ст. 4). В то же время в документе подчеркивается, что осуществление права на национально-культурную автономию не должно наносить ущерб интересам других этнических общностей и право на национально-культурную автономию не является правом на национально-территориальное самоопределение (ст. 4). В настоящее время в Комитете Государственной Думы по делам национальностей идет работа по совершенствованию данного закона и внесению в него соответствующих изменений.
Право граждан на национально-культурную самобытность обеспечивается и в ряде других федеральных законов, например, Закон РФ «Об образовании», Закон РФ «Основы законодательства Российской Федерации о культуре».

Из приведенных положений действующего российского законодательства следует, что в России признается необходимость защиты права на национально-культурную самобытность и равноправие представителей этнических групп, проживающих за пределами своих национально-государственных образований или не имеющих их на российской территории (создание национально-территориального самоуправления), а также других граждан, желающих сохранять самобытность, развивать родной язык, образование, национальную культуру (создание национально-культурных автономий), и предусматривается механизм этой защиты. В 1996 г. была принята Концепция государственной национальной политики Российской Федерации, и в настоящее время в Государственной Думе готовится законопроект «Об основах государственной национальной политики Российской Федерации», призванный перевести на язык закона основные положения Концепции.

Кроме того, в Российской Федерации принят ряд законов, направленных на обеспечение прав коренных малочисленных народов. Важное место среди них занимает Федеральный закон о гарантиях прав коренных малочисленных народов Российской Федерации, принятый в 1999 г. Некоторые положения относительно особого статуса территории проживания этой категории этносов отражены в действующих в России правовых актах (Земельный кодекс РФ, Закон РФ об окружающей среде, Основы лесного законодательства РФ, Закон РФ о недрах, Закон РФ об общих принципах организации общин коренных малочисленных народов Севера, Сибири и Дальнего Востока, Федеральный закон о территориях традиционного природопользования коренных малочисленных народов Севера, Сибири и Дальнего Востока Российской Федерации и др.).

К числу коллективных прав коренных малочисленных народов в области землевладения, землепользования и охраны среды обитания, в соответствии с вышеуказанными законами, отнесено право безвозмездно владеть и пользоваться в местах традиционного проживания и хозяйственной деятельности землями, необходимыми для осуществления традиционного хозяйствования и занятия традиционными промыслами, а также общераспространенными полезными ископаемыми. Малочисленные коренные народы имеют право участвовать в осуществлении контроля над использованием земель традиционного проживания и хозяйствования, включая и охрану окружающей среды при промышленном использовании земель и природных ресурсов.

Малочисленные коренные народы могут участвовать в принятии решений по вопросам защиты их исконной среды обитания, им принадлежит право на возмещение убытков, причиненных в результате ущерба этой среде хозяйственной деятельностью, а также право получать направленную на защиту исконной среды обитания помощь от государственных органов, международных организаций, общественных объединений, других юридических и физических лиц.

В последние годы вопросы защиты национальных меньшинств приобрели для России новое звучание в связи с проблемой соотечественников – русскоязычной диаспоры, проживающей за пределами Российской Федерации, преимущественно в странах СНГ и Балтии. Эта проблема стала причиной заметного повышения интереса государственных органов и институтов гражданского общества в самой России к существующим международным механизмам охраны прав недоминирующих общностей.

Известно, что в 1990-е гг. численность российской диаспоры за рубежом резко возросла. В результате распада СССР и образования новых независимых государств миллионы соотечественников оказались отделенными от Российской Федерации государственными границами. Во многих случаях они вынуждены жить и определять свою дальнейшую судьбу в сложной политической, экономической, социальной, культурной и психологической ситуации и нуждаются в помощи и поддержке, как со стороны государств постоянного проживания, так и со стороны России.

Значительная часть трудностей, выпавших на долю наших соотечественников, помимо глубокого экономического кризиса, охватившего практически все бывшие республики СССР, политической и социальной нестабильности во многих из них, вызвана и тем обстоятельством, что новые независимые страны формируются как национальные государства самоопределившихся титульных наций. Иногда это декларируется открыто, но чаще проявляется в политике, направленной на достижение доминирования титульного населения в сферах государственной и общественной жизни, результатом которой становится рост социально-политической и межэтнической напряженности в этих странах.
В 1994 г., исходя, прежде всего, из внутриполитических факторов, а также, очевидно, стремясь использовать «русский фактор» в своей политике по отношению к партнерам по бывшему СССР, российское руководство приступило к разработке основ государственной политики по отношению к соотечественникам за рубежом.

Основные принципы и цели такой политики были определены в Послании Президента России Федеральному Собранию «Об укреплении Российского государства (Основные направления внутренней и внешней политики)», Указе Президента от 11 августа 1994 г. «Об основных направлениях государственной политики Российской Федерации в отношении соотечественников, проживающих за рубежом» и Постановлении Правительства Российской Федерации от 31 августа 1994 г. «О мерах по поддержке соотечественников за рубежом». В 1996 г. была принята и действует «Программа мер по поддержке соотечественников за рубежом», в 1999 г. – Федеральный закон «О государственной политике Российской Федерации в отношении соотечественников за рубежом».

Согласно этим документам, Российское государство исходит из того, что соотечественники должны иметь свободу выбора страны проживания и гражданства, причем страны их постоянного проживания несут ответственность за обеспечение всего комплекса гражданских, политических, экономических, социальных и культурных прав этих лиц.

Стратегической линией политики России по отношению к соотечественникам за рубежом является содействие их добровольной интеграции в политическую, социальную и экономическую жизнь новых независимых государств, адаптации к местной культуре при сохранении собственной культурной самобытности. При этом указывается, что поддержка соотечественников за рубежом ни в коем случае не является завуалированным отказом им в праве возвращения в Россию. Напротив, обеспечение как интегрированности в жизнь страны постоянного проживания, так и переезда на историческую родину называется в качестве главной двуединой цели политики России в отношении соотечественников.
Фактически же Россию больше бы устроило, чтобы русские оставались там, где живут. Об этом свидетельствуют официальные и полуофициальные заявления различных причастных к проблеме ведомств. Необходимость такой стратегии объясняется тем, что государство сегодня не готово принять русскоязычных беженцев из стран ближнего зарубежья. Соотечественники, прибывающие в Россию и не получающие понимания и поддержки на территории этнической родины, становятся дестабилизирующим фактором в политической жизни России.

Состоявшийся в Москве 11 октября 2001 г. Конгресс соотечественников, центральным моментом которого стало выступление Президента Российской Федерации В.В. Путина, продемонстрировал, что нынешняя Россия считает своим долгом не только заботу о сохранении самобытности и социально-культурного развития народов России, но и поддержку прав и свобод своих соотечественников, проживающих за пределами России. Под этим подразумевается комплекс государственных мер – организационных, правовых, экологических, финансовых по ослаблению факторов, выталкивающих этнических россиян из стран их проживания и повышения их группового правового статуса в них. Смысл наиболее острых проблем, а также перечень имеющих первостепенное значение мер по их разрешению, ёмко сформулированы в выступлении А. Тулеева, который считает необходимым организационно оформить разрозненные объединения соотечественников в странах СНГ и Балтии; оказать адресную материальную помощь зарубежным соотечественникам через их организации в этих странах; поддержать предпринимателей-соотечественников в этих странах через систему заказов, льготного доступа на российский рынок, а равно российские предприятия, участвующие в программах поддержки зарубежных соотечественников. Необходимо также принять государственную программу поддержки русской школы в этих странах, включая образование независимых вузов с преподаванием на русском языке, и программу обучения русскоязычных национальных кадров в российских вузах; в особой финансовой, материально-технической и информационной поддержке нуждаются русскоязычные СМИ в странах СНГ и Балтии [57].

Одной из продуктивных идей последнего времени в области регулирования межнациональных отношений и соблюдения прав народов является имеющая международные аналоги инициатива учреждения в России института Омбудсмана по правам народов. По инициативе Комитета Государственной Думы по делам национальностей был разработан проект закона «Об Уполномоченном Федерального Собрания Российской Федерации по правам народов Российской Федерации».

Анализ материалов парламентских слушаний, состоявшихся по этому вопросу 19 декабря 2001 г. [58], дает основания для вывода о том, что большинство участников этих слушаний идею Уполномоченного по правам народов восприняли в целом благожелательно. Председатель Комитета Государственной Думы по делам национальностей В.И. Никитин в докладе «Место и роль Уполномоченного Федерального Собрания Российской Федерации по правам народов Российской Федерации в укреплении российской государственности» акцентировал внимание на том, что проект закона не направлен только на защиту интересов национальных меньшинств. «Речь идет, – продолжал В.И. Никитин, – о защите интересов всех народов, всех этнических общностей, этнических групп, в том числе и русского народа, его самобытной культуры, русского языка как государственного языка Российской Федерации, языка межнационального общения и, конечно же, языка самого русского народа» [59].

В поддержку закона выступили известные ученые (Г.К. Атаманчук [60], Р. Хакимов [61], общественные деятели, министры, уполномоченный по правам человека О.О. Миронов [62], лидеры национально-культурных объединений (А.А. Руденко-Десняк, М.А. Кишев, Д.Р. Бериташели) [63], депутаты Государственной Думы (Р.Н. Гимаев, А.А. Аслаханов [64]). Член Комитета ООН по ликвидации расовой дискриминации Ю.А. Решетов предложил, чтобы «одной из основных функций Уполномоченного по правам народов было самое активное участие в представлении докладов… о положении с национальными делами» в России. Руководитель секретариата еще не зарегистрированной русской национально-культурной автономии, ответственный секретарь Союза общественных объединений по защите чести и достоинства русского народа поддержку законопроекта подтвердил следующей аргументацией: «Мы считаем, – сказал он, – что это очень важно, что наконец-то от прав индивидуума обратились к правам наций и народов, ибо именно права наций и народов или коллективного индивидуума являются источником многих личных, частных прав гражданина [65]».

Одна из важнейших обязанностей Омбудсмана по правам народов могла бы состоять в выполнении нормативно-правовых актов, направленных на решение общих проблем социально-экономического развития регионов, населенных индигенными малочисленными народами, например, рамочного закона «Об основах государственного регулирования социально-экономического развития Севера Российской Федерации».

Принципы и технологии государственного регулирования, как отмечают специалисты по проблемам малочисленных народов в России и в других странах мира, – «включают в себя: создание условий для гармоничного развития производства, социальной сферы, воспроизводства населения и сохранения окружающей среды; регулирование промышленного освоения Севера в целях бережного использования его природных ресурсов, сохранения окружающей природной среды и защиты традиционных основ хозяйствования и образа жизни коренных малочисленных народов, сохранение и развитие коренных малочисленных народов Севера; оптимизация численности населения на Севере» [66].

У концепции коллективного права, в том числе у законопроекта, поддержанного авторитетными людьми России, озабоченными ее судьбами и стабильностью ее этнополитической ситуации, нашлись и решительные противники. Один из них, опубликовавший статью в журнале «Этнопанорама», не сумев что-то внятное сказать по сути, просто пересыпал свой протест бранными выражениями типа: «апологетика среднего мифа», «опасный и вредный миф» (о групповом праве), «апологеты этнической правосубъектности», «апологет этнического федерализма», «Группоцентристский недуг поразил сознание тех, кто призвал обеспечить формирование нормативно-правовой базы регулирования этнических процессов в России» и т.п.

«Изящество» его аргументации особенно наглядно бросается в глаза в следующем пассаже: «Абсурдна сама идея введения неконституционной должности подобного Уполномоченного (по правам народов – С.С.): совершенно непонятно, кто и на каком основании может представлять интересы тех самых “народов” в диалоге с подобным чиновником. Примечательно, – продолжает в полемическом запале далее тот же самый критик идеи коллективных прав, – что авторы этого законопроекта пытаются представить свое уродливое дитя как интеллектуальную новацию в этническом нормотворчестве» [67]. Поистине, если Петр говорит с сарказмом об уродстве Павла, мы больше узнаем о несчастном Петре, страдающем комплексом неполноценности из-за отсутствия аргументации. Чем еще можно объяснить обидные ярлыки, которые навешиваются в статье своим коллегам, например, в адрес Н.И. Новиковой, которую он, ёрничая, называет «этнологом-романтиком, самозабвенно и увлеченно противящимся дискриминации малых народов Севера» [68]. Увы, оказывается, что наспех прочитанная стенограмма одной или двух дискуссий по правам человека и правам народов, явно недостаточна для митингового выступления. Вокабуляр и стиль статьи, а точнее ее жаргон, вполне определенно указывают на тот духовный источник, из которого автор статьи – Р.Ф. Филиппов черпает вдохновенье и строит свою антиэтничную позицию. «Россия, – гласит программа ЛДПР, – должна быть преобразована из федеративного в унитарное государство с сильной центральной властью без каких-либо национальных республик или национальных округов или субъектов государства» [69]. Не убеждают читателя и цитаты, выхваченные оппонентом этнического права из работ В.А. Тишкова (как это делалось в свое время с полным собранием сочинений В.И. Ленина), для прикрытия своей убогой аргументации именем авторитетного ученого. За последние несколько лет в ряде публикаций В.А. Тишков неоднократно подтверждал свою позицию по поддержке, хотя и с осторожными оговорками, идеи этнических прав на групповой основе.

Панорама этнополитической жизни России, а также ее регионов полна парадоксов. Их можно видеть во многих сферах общественной и политической жизни, в том числе в бесконечном плюрализме, доставшемся нам в качестве побочного продукта свободы слова, свободы митингов и свободы публикаций. К одному из таких парадоксов смело можно отнести уже упомянутый выше 4-й номер журнала «Этнопанорама», который начинается статьей за упокой этничности и групповых этнических прав, а кончается стратегической программой за их здравие.

Знакомство с базовыми принципами программы «Поддержка межэтнического и религиозного согласия в Приволжском федеральном округе», разработанной директором Института этнологии и антропологии РАН В.А. Тишковым, не оставляет никаких сомнений в том, надо или не надо государству «абсолютно индифферентно» относиться к этнической идентичности своих подданных, как к тому призывает передовая статья этого же номера журнала. Программа В.А. Тишкова была обсуждена 1-2 ноября 2001 г. в Нижнем Новгороде на круглом столе, в работе которого приняли участие наряду с учеными, специалистами и экспертами из 15 регионов, входящих в Приволжский федеральный округ, группа ученых из Национальной Академии США.

Согласно этому проекту [70], получившему одобрение и политиков, и ученых, предполагается не сокращение, а расширение участия органов государственной власти в оптимизации социально-культурного развития этнического и религиозного компонентов и утверждение мира и согласия между народами, независимо от их этногенетического происхождения и конфессиональной принадлежности.

Одним из приоритетных направлений деятельности по линии государственных органов по плану этой программы должно стать «соблюдение на основе полиэтнических договоренностей и общественного контроля справедливого представительства на всех уровнях власти различных национальностей, учет интересов и прав народов (подчеркнуто автором – С.С.) и местных этнокультурных общин в проведении социально-экономической и информационно-образовательной политики» [71].

Защита прав народов, как и защита меньшинства, «должна базироваться на недопущении коллективной дискриминации» и на обеспечении «равных коллективных прав». «Это позволит меньшинствам, – как отмечает М.Ю. Мартынова, – развивать свою самобытность, но не повредит процессам интеграции» [72].

С этим выводом трудно не согласиться. Более того, анализ документов международного и внутригосударственного, в том числе российского, права дает основание согласиться с еще одним важным выводом профессионального этнолога: «На практике коллективное самоопределение, – еще раз подпишемся под выводом М.Ю. Мартыновой, – сводится к развитию отличительных характеристик этнических групп в границах суверенных государств и включает в себя права на различные организации, образовательную политику, употребление родного языка, в том числе и в официальной сфере жизни» [73].

Смирнова Светлана Константиновна – кандидат сельскохозяйственных наук, доктор политических наук, депутат Государственной Думы (избрана по Удмуртскому одномандатному избирательному округу Удмуртской Республики, член фракции “Единая Россия”).

Примечания

[1]Этнопанорама. – 2001. – № 4. – С. 2-9.

[2] Тишков В.А. Самоубийство Центра и конец Союза: Политическая антропология путча // – 1991. – № 6. – С. 7; Губогло М.Н. Переломные годы. – М., 1993. – Т. 1: Мобилизованный лингвицизм; Чешко С.В. Распад Советского Союза. – М., 1996; его же. Распад Советского Союза: Этнополитический анализ / Изд. 2-е – М., 2000; Козлов В.И. Русский вопрос: История трагедии великого народа. – М., 1995; Семенов Ю.И. Россия: Что с ней было, что с ней происходит и что ее ожидает в будущем. – М., 1995;. Мигранян А. Россия в поисках идентичности. – М., 1997.

[3] Этнопанорама. – 2001. – № 4. – С. 2.

[4] Там же. – С.5.

[5] Тишков В.А. Этничность, право и закон: Вместо заключения // Зорин В.Ю., Амантолова Д.А., Кулешов С.В. Национальный вопрос в Государственных Думах России. – М., 1999. – С. 499.

[6] Губогло М.Н., Смирнова С.К. Феномен Удмуртии: Парадоксы этнополитической транформации на исходе ХХ в. – М., 2001.

[7] Удмурты: Историко-этнографические очерки. – Ижевск, 1993. – С. 322.

[8] Там же. – С. 323-324.

[9] Белорукова Г.П. Социально-классовые группы сельского населения: Материалы к изучению образа жизни // Вопросы этносоциологического изучения сельского населения. – Ижевск, 1983. – С. 30.

[10] Губогло М.Н., Смирнова С.К. Указ. раб. – С. 13-14.

[11] Удмуртская правда. – 2001. – 7 февраля; Удмуртская правда. – 2002. – 30 января.

[12] Этнополитическая и этносоциальная ситуация в Удмуртской Республике: Сборник информационно-аналитических материалов. – Ижевск, 2000. – С. 7.

[13] Удмуртская правда. – 2001. – 7 февраля; Удмуртская правда. – 2002. – 30 января.

[14] Известия Удмуртской Республики. – 2000. – 8 февраля.

[15] Здесь и далее медико-демографические показатели здоровья населения Удмуртии приведены по: Государственный доклад о состоянии здоровья населения Удмуртской Республики в 2000 г. – Ижевск, 2001.

[16] Удмуртская правда. – 2001. – 7 февраля.

[17] Губогло М.Н., Смирнова С.К. Указ. раб. – С.364-365.

[18] Этнополитическая и этносоциальная ситуация в Удмуртской Республике: Сборник информационно-аналитических материалов. – Ижевск, 2000. – С. 41.

[19] С изменениями согласно закону Удмуртской Республики № 14-РЗ от 26 февраля 2002 г. «О внесении поправок в первую и вторую главы Конституции Удмуртской Республики».

[20] Конституция Удмуртской Республики. – Ижевск. 1994.

[21] Материалы VI Всеудмуртского съезда (5-6 ноября 1997 г.). – Ижевск, 1998. – С. 20.

[22] Материалы I Всесоюзного съезда удмуртов. – Ижевск, 1992. – С. 39.

[23] Материалы VI Всеудмуртского съезда (5-6 ноября 1997 г.). – Ижевск, 1998. – С. 56.

[24] Республикаын кылдэм югдур но «Удмурт кенеш» азьын сылись ужрадъес: В.К. Тубыловлэн Вань удмуртъеслэн VII (азьвыл чакламтэ) отчамазы лэсьтэм докладэз // Удмурт дунне. – 29 июня 1999 г.

[25] Вань удмуртъеслэн VII (азьвыл чакламтэ) отчамзылэн «Элькунын туала общественно-политической югдур но «Удмурт кенеш» огазеяськон азьын сылись ужпумъес сярысь» резолюциез // Удмурт дунне. – 29 июня 1999 г.

[26] Материалы I Всесоюзного съезда удмуртов… – С. 34.

[27] Там же. – С. 38.

[28] Материалы II Всеудмуртского съезда (4-5 ноября1994 г.)… – Ижевск: Изд-во ИУУ, 1997. – С. 66.

[29] Иванов В. Община как субъект права // Закон. – 1994. – № 4. – С. 89.

[30] Никитина Г.А. Сельская община «бускель» в пореформенный период: 1861-1900 гг. – Ижевск: УИИЯЛ УрО РАН, 1993. – С.180.

[31] Александров Ю.В. Обычное право удмуртов: ХIХ – начало ХХ вв. / Автореф. дис…. канд. ист. наук. – Ижевск, 1998. – С. 4.

[32] Ишмуратов А.В., Разин А.А. Основные направления этнического возрождения удмуртов // Национальная проблема: Пути решения: Философско-психолого-экономические подходы. – Ижевск: Изд-во УдГУ, 1997. – С. 104.

[33] Разин А.А., Разин Р.А. Устав сельской общины («Бускель», «Гурт кенеш») // Вестник УдГУ. – 1997. – № 8. – С. 148, 150.

[34] Тишков В.А. Этничность, право и законы… – С. 500.

[35] См. подробнее: Губогло М.Н. Может ли двуглавый орел летать с одним крылом? Размышления о законотворчестве в сфере этногосударственных отношений. – М., 2000.

[36] Абашидзе А.Х. Защита прав меньшинств по международному и внутригосударственному праву. – М., 1996. – С. 4-5.

[37] Мартыненко А.П. Права народов в современном международном праве / Автореф. дис…. канд. юрид. наук. – Киев, 1991.– С. 14.

[38] Золотухин С.В. К вопросу о концепции «третьего поколения прав человека» или «прав солидарности» // Советский ежегодник международного права: 1989-90-91. – СПб., 1992. – С. 182.

[39] Права и свободы народов в современных источниках международного права: Сб. док. – Казань, 1995.

[40] Тузмухамедов Р.А. Права и свободы народов в международном праве // Права и свободы народов в современных источниках международного права. – Казань, 1995. – С. 3-16.

[41] Кочарян В.В. Международно-правовые проблемы защиты национальных меньшинств / Автореф. дис…. канд. юрид. наук. – СПб., 1996. – С. 14.

[42] Статус малочисленных народов России: Правовые акты и документы / Сост. В.А. Кряжков. – М.: Юрид. лит., 1994. – С. 18-26.

[43] Абашидзе А.Х. Защита прав меньшинств по международному и внутригосударственному праву. – М.: Права человека, 1996. – С. 117.

[44] Статус малочисленных народов России… – С.10.

[45] Абашидзе А.Х. Проблемы международно-правовой защиты меньшинств / Дис…. докт. юрид. наук в форме науч. докл. – М., 1997. – С. 26.

[46] Vade-Mecum: A Guide to Legal, Political and Other Official International Documents Pertaining to the Lesser Used Languages of Europe. – Dublin, 1998. – P. 12-27.

[47] Ibid. – P. 22-23.

[48] Charter of Fundamental Rights of the European Union: 2000/C 364/01.

[49] Cтатус малочисленных народов России… – С. 78.

[50] Ремакль Э. Предупреждение конфликтов и права национальных меньшинств: Опыт СБСЕ // Этнические и региональные конфликты в Евразии. – М., 1997. – Кн. 3. – С. 90-91.

[51] Пунжин С.М. Проблема защиты прав меньшинств в международном праве // Государство и право. – 1992. – № 8. – С. 125.

[52] Ананидзе Ф.Р. Международно-правовые проблемы прав коренных народов / Автореф. дис…. канд. юрид. наук. – М., 1997. – С. 13.

[53] Ткаченко А.А., Корюхина А.В. К проблеме ратификации Российской Федерацией Конвенции МОТ № 169 «О коренных народах и народах, ведущих племенной образ жизни в независимых странах» // Этнографическое обозрение. – 1995. – № 3. – С. 126.

[54] Кряжков В.А. Права коренных малочисленных народов России: Методология регулирования // Государство и право. – 1997. – № 1. – С. 63.

[55] Там же.

[56] Тишков В.А. Концептуальная эволюция национальной политики в России // Национальная политика в России: История и современность. – М., 1997. – С. 616.

[57] Тулеев А. Родина в беде не бросит: Россия должна отстаивать права и свободу своих соотечественников в странах их проживания // Независимая газета, 2001. – 10 октября.

[58] О проекте «Об Уполномоченном Федерального Собрания Российской Федерации по правам народов Российской Федерации» / Сост. В.И. Никитин и др. – М., 2001.

[59] Там же. – С.7.

[60] Там же. – С. 10-11.

[61] Там же. – С. 16-17.

[62] Там же. – С. 13-16.

[63] Там же. – С. 21-22, 41-42.

[64] Там же. – С. 26-27, 30-36.

[65] Там же. – С. 28, 29.

[66] Лопуленко Н.А. Народы Крайнего Севера России во второй половине 90-х гг. XX в.: Экономика. Культура. Политика. – М., 2000. – С. 67-68.

[67] Этнопанорама. – 2001. – № 4. – С. 5.

[68] Там же. – С. 4.

[69] Программа ЛДПР // Российская газета. – 2002. – 16 января.

[70] Тишков В.А. Базовые принципы программы «Поддержка межэтнического и религиозного согласия в Приволжском федеральном округе» // Этнопанорама. – 2001. – № 4. – С. 78-79.

[71] Там же. – С. 79.

[72] Мартынова М.Ю. Балканский кризис: Народы и политика. – М., 1998. – С. 382.

[73] Там же. – С. 382-383

Читать далее...

Брак с иностранцем как новая модель адаптации российских женщин в условиях переходного общества

Я играю на балалайке
Это самый русский инструмент
Я мечтаю жить на Ямайке
на Ямайке балалаек нетИ нету счастья в личной жизни
Проходят зря мои года
Ну где же принц мой заграничный
Приходи поскорей я жду тебя(Песня группы “Комбинация” “Американ бой”)

Сегодня для российского и зарубежного общества очевидна тенденция к массовому формированию браков российских женщин с иностранцами с последующим отъездом из России. Этот культурный феномен – женская брачная миграция появился в середине 1990-х, и почти сразу же был обозначен исследователями как проблема. Уже во второй половине 1990-х гг. Е.В. Тюрюканова касается этой проблемы в связи с изучением женской миграции из России[1] . И.В. Цаллагова затрагивает проблему браков с иностранцами, рассматривая отражение вопросов женской миграции в СМИ[2]. Тюрюканова и Цаллагова дают некоторые характеристики объекта изучения (женщин России) и называют факторы формирования массовых браков с иностранцами. Исследователи отмечают этническую особенность брачных миграций: “в составе потоков преобладают этнические русские, то есть основное население страны”. Возрастные характеристики: “Брачные мигранты представлены в основном молодыми женщинами: 60% – в возрасте до 30 лет; из них 7% – моложе 20 лет; 30% – в возрасте 30-40 лет. Средний возраст брачных мигрантов составляет 28 лет”. Образование: “…у брачных мигрантов весьма высокий уровень образования. Более половины женщин имеют высшее образование. Это – необыкновенно высокий уровень для подобного вида миграции в мире”.

К настоящему времени какого-либо научного исследования, рассматривающего эту проблему всесторонне, не появилось, тема освещается лишь популярной журналистской публицистикой[3]. Пользователям Интернет уже стал широко известен электронный вариант книги Елены Соломон “101 совет как выйти замуж за иностранца”[4]. При этом немало научных исследований, которые косвенно касаются данной проблемы, и они важны для изучения факторов её формирования и развития[5].

На наш взгляд, проблема заключается в том, что из России эмигрирует её национальный генофонд, и это, несомненно, размывает, ослабляет русский этнос и российский суперэтнос. Можно говорить о процессе, аналогичном процессу “утечки мозгов”, – об “утечке женщин”. По данным Министерства юстиции США, за последние 12 лет только в эту страну по визам невест выехало 75 тысяч россиянок[6].

В своей статье мы попытаемся рассмотреть развитие процесса брачной миграции в настоящее время и его факторы, опираясь на такие группы источников, как научные исследования, косвенно затрагивающие проблему; документы личного происхождения (письма); рекламные буклеты международных брачных агентств; периодика. Также попытаемся дать своё объяснение этому культурному феномену.

Можно утверждать, что к концу 20 в. женская брачная миграция увеличивается, поиск иностранных брачных партнёров институциализируется. Какие факты позволяют нам это утверждать? – Возникли в последние 3-4 года и существуют многочисленные сайты международных знакомств в Интернет. На рубеже 20-21 в. в столицах и российской провинции значительно число клубов международных знакомств со стажем работы 8-5 лет (самому первому – 15 лет), и оно растёт, их объявления всё чаще встречаются в прессе. Культурная новация распространяется и в провинциальной “глубинке”: в 2002 г. газета “Из рук в руки” сообщила, что в Ульяновске открылось региональное отделение международной службы знакомств “Глаза в глаза” (существует с 2000 года). Услуги агентств и клубов адресованы женщинам: “Вы мечтаете о настоящей любви, но… на работе женский коллектив. Вы слышали о счастливых знакомствах через ИНТЕРНЕТ, но… плохо представляете себе, что это такое. Приходите к нам!”. Судя по тому, что информация о клубах в СМИ публикуется всё чаще, их количество растёт и свою деятельность они расширяют.

Какими фактами подтверждается повышенный интерес российских женщин к браку с иностранцем? – Сотнями-тысячами исчисляется количество российских женщин-заявителей. Так, на сайте клуба French Romance (Санктпетербургский филиал) в феврале 2002 г. было помещено 6000 объявлений от женщин из России. Московское агентство международных знакомств “Кананит” в ответ на письмо автора статьи сообщает, что на одно объявление гражданина США, размещённое в российских региональных газетах, пришло более 500 писем от женщин России[7] . Из письма от русского мужчины из Лондона, который предлагает своё посредничество в поисках брачного партнёра: “Также хочу обратить Ваше внимание на один момент, что газета “Loot”, куда Вы подали объявление, является газетой бесплатных объявлений и её не читают представители обеспеченных слоёв Англии. Я же иногда читаю эту газету, потому, что лишний раз хочу убедиться в том, что у наших девушек, женщин интерес к браку с иностранцами не ослабевает, а только усиливается, т.к. количество объявлений из года в год растёт и впечатление такое, что буквально все женщины хотят уехать из бывшего Союза, не смотря на хорошее или плохое материальное положение, они ищут своё женское счастье вдали от Родины, где более-менее стабильно и спокойно. Это и понятно, т.к. все хотят быть уверенными в завтрашнем дне”[8]. Есть спрос на российских “невест”. Чем это подтверждается? Агентство “Кананит” указывает в письме: “Сейчас у нас есть 1600 свежих (не старше 2 месяцев) объявлений граждан США, желающих познакомиться с россиянками”. Из информационного письма клуба знакомств French Romance в Санкт-Петербурге: “Нам хотелось бы подчеркнуть, что членство в клубе является бесплатным только для женщин, но платным для мужчин Западной Европы и Америки”[9]. Из письма Марины Жерез (Марсель, Франция): “Я директор брачного агентства, общаюсь с французскими мужчинами каждый день, и могу с уверенностью утверждать, что интерес французов к русским растёт с каждым годом, сейчас здесь начинается бум международных брачных агентств, потому как спрос огромен”[10].

Каковы направления женской брачной миграции в начале 21 века? “…максимальное число “импортно-ориентированны” наших соотечественниц выходят замуж за американцев, немцев и итальянцев: представители именно этих держав обращаются за невестами в наши службы знакомств. В Австралии девушки из России перестали пользоваться спросом, зато ожидается повышение наших котировок на рынке невест во Франции”[11], “Перепись населения Турции (2000 г.) показала наличие в стране многих смешанных семей турецко-русских”, “Руководитель одной из строительных фирм в Москве … вернулся в родную страну с женой Натальей и дочерью Берной”[12] .

Каковы в настоящее время возрастные, образовательные и этнические характеристики женщин, вступающих в брак с иностранцами и выезжающими из России? По письмам женщин, вступивших в брак с иностранцами, в различные электронные журналы (http://www.newwoman.ru, www.russianwomenabroad.com и др.), их возраст трудоспособный и репродуктивный, в основном от 20-ти до 30-ти лет; по данным исполнительного директора программы социальной и психологической поддержки семей российских мигрантов О. Маховской, большинство – от 19 до 20-ти лет. Брачные мигранты по-прежнему имеют высокий уровень образования; абсолютное большинство – этнические русские и украинки.

Проанализируем факторы брачной миграции. Исследователи Тюрюканова и Цаллагова ещё в 1996 г. выделяли факторы социально-политические и экономические: “демократизация социальной жизни в стране…”, “большая неудовлетворённость и неустроенность высокообразованных женщин в России”, что, в свою очередь определяется “трудностями совмещения работы с домашними проблемами и воспитанием детей”, “с усилением экономической дискриминации женщин на рынке труда, вытеснением их из высокооплачиваемых секторов”[13] ; развитие России в направлении открытого общества[14]. О кризисной экономической ситуации в современной России пишет в своей книге и Елена Соломон.

Можно проиллюстрировать действие экономического фактора на примере Ульяновской области – одного из самых бедных регионов России. По данным ВЦУЖ, Ульяновская область входит в группу регионов с низкообеспеченным населением[15] . Если в первой половине 1990-х в Поволжье (в т.ч. Ульяновскую область) непрерывно шли миграционные потоки русских из стран Ближнего Зарубежья, то с 1995 г. в Ульяновскую область миграционные потоки из-за неблагоприятной экономической ситуации начали снижаться, с 1998 г. из области наблюдается отток населения. “К нам не интересно приезжать, в нашу область, потому что у нас область экономически неинтересная для высококвалифицированных кадров. Потому что средняя зарплата у нас, если сравнивать со средней зарплатой по России, то она ниже, в Самаре – выше, в Нижнем – тоже выше. Очень большое количество у нас трудовых ресурсов, которые работают вахтовым методом (маятниковая миграция), и трудовая миграция. Уезжают на заработки и в Самару, и в Пензу, и в Москву строители. Какая у нас колоссальная утечка людей, которые получили образование здесь, но уехали за хорошими заработками!”[16]. Абсолютное большинство трудовых мигрантов составляют мужчины.

В качестве примера, раскрывающего действие экономического фактора брачной миграции, можно привести исследование Луняковой Л.Г. о современном уровне жизни количественно растущих семей одиноких матерей в России: “…подавляющее большинство обследованной совокупности семей одиноких матерей (до 90%) живёт за порогом бедности: средние душевые доходы этих семей существенно не дотягивают до величины ПМ…”[16].

Мы в своём исследовании выделяем и рассматриваем ещё ряд факторов развития брачной миграции – демографических, психологических и национально-культурных, которые не рассматривались другими исследователями этого культурного феномена.

Так, несомненно, массовому формированию браков российских женщин с иностранцами и брачной миграции из России способствуют демографические проблемы Западной Европы – падение рождаемости и увеличение средней продолжительности жизни, ведущие к старению и уменьшению численности коренного населения: “Французская национальная комиссия по проблемам старения населения в октябре 2000 г. констатировала, что женский генофонд в стране не обновляется и единственным выходом является увеличение иммиграции молодых женщин, способных к деторождению, преимущественно из России”[17]. Косвенным доказательством названного фактора служат строчки письма “русской жены” из Лондона: “И, как ни странно, такого внимания со стороны мужчин, как здесь, в России у меня никогда не было! А может быть, секрет в том, что преобладает мужская часть населения?”[18] .

Важнейшим фактором женской брачной миграции являются демографические проблемы самой России. Абсолютное большинство российских исследователей определяет демографическую ситуацию, сложившуюся в России на рубеже веков, как глубокий демографический кризис: “Второй раз в российской истории 20 века в стране происходит значительная абсолютная убыль населения (первый раз приходится на годы Великой Отечественной войны 1941-1945 гг.): …устойчивая тенденция существенного превышения числа умерших над числом родившихся (15,3 и 8,7 на 1000 человек в 2000 году соответственно); …самая высокая в Европе смертность среди мужского населения в возрасте 20-55 лет; …сокращение числа браков при росте числа разводов…”[19]. Как утверждает И Гундаров, главная причина демографической катастрофы, связанная с началом либеральных реформ в России, – духовное неблагополучие, потеря смысла жизни, социально-экономический стресс[20] . Этими причинами объясняют социологи всплеск суицидов, констатируя в России 1990-х суицидальную сверхсмертность мужчин трудоспособного возраста: “После 1991 г. всё большее число самоубийств приходится на мужчин цветущего, работоспособного возраста в 30-59 лет”[21]. Демографическая статистика объясняет и этнические параметры женской брачной миграции: быстрее всего вымирает население регионов России, где преобладают русские. Самые демографически неблагоприятные регионы расположены в центральной части России – Тверская, Тульская, Псковская, Ленинградская, Новгородская, Ивановская, Смоленская, Рязанская, Ярославская, Владимирская области[22]. По предварительным данным переписи 2002 г., в России мужчин на 10 млн. меньше, чем женщин[23] .

Ульяновская область также относится к неблагополучным в демографическом плане регионам: с 1 января 1995 г. до октября 2002 г. численность постоянного населения снизилась с 1 492 3ОО человек до 1 млн. 382 300 чел. Высокий уровень смертности. Гендерная асимметрия по переписи 2002 г. предстаёт в соотношении 54% (женщины) к 46%. По данным областного Управления по труду, в 2000-2001 гг. наблюдался рост числа малодетных семей и низкий уровень регистрируемой брачности. Число заключаемых браков с 1991 по 2001 г. снизилось на 27%. За это же период число разводов увеличилось на 6,7%. В целом по области на 1000 образовавшихся брачных пар приходится 525 расторгнутых. На 1 января 2001 г. мужская смертность в трудоспособном возрасте превосходила женскую в 5 раз. У русских Ульяновской области смертность выше, чем у других этносов. Прогноз ульяновских демографов: “Неблагоприятные тенденции в смертности будут определять всё большее превышение численности женщин над численностью мужчин. Увеличение дисбаланса в распределении населения по полу может неблагоприятно отразиться на числе браков, рождений…”[24].

По нашему мнению, сокращение численности и постоянно растущий дисбаланс по полу, отчасти обусловлен национально-культурными особенностями России: небережливым отношением как к природным, так и к человеческим ресурсам, что показали все войны 20 века, в которых участвовала Россия (Первая мировая, Гражданская, финская, Вторая мировая, афганская и чеченская) и сталинский геноцид. Эти события всегда сопровождались огромной убылью в основном мужского населения России, причём гибель сотен, тысяч и миллионов граждан не воспринималась обществом в культурном плане как катастрофа. Итак, демографическая ситуация и демографические проблемы Западной Европы и России являются важнейшим фактором женской брачной миграции из России, заключения браков с иностранцами.

Мы выделяем психологические и национально-культурные факторы. В контексте проблемы женской брачной миграции весьма значимы результаты исследования моделей поведения женщин советского и постсоветского периодов, проведённое С. Барсуковой. Как показало исследование, в общественное сознание постсоветского общества внедрялись два наиболее привлекательных женских образа: женщины-предпринимателя и жены “нового русского”. При этом “Движение к образу женщины-предпринимателя для многих российских женщин оказалось проблематично и нежелательно. Многие российские женщины этот образ отторгли по причине их сдержанного отношения к ценностям феминистского толка”[25]. В то же время, как мы предполагаем, внедрение в общественное сознание образа жены “нового русского” сыграло не последнюю роль в увеличении числа российских женщин, желающих вступить и вступающих в брак с иностранцем с последующим отъездом из России, ибо “новых русских” значительно меньше, чем женщин, желающих стать их жёнами.

В контексте проблемы женской брачной миграции из России весьма значимы результаты кросс-культурного исследования стереотипов женского поведения в США и России, проведённые психологами О.В. Митиной и В.Ф. Петренко. Они показывают: “Наиболее предпочтительным для российских женщин является выйти замуж за человека более высокого социального статуса, и чуть меньше – за простого человека, хорошего хозяина, живущего “земными” проблемами. В этих сценариях замужества просматривается желание найти в браке безопасность, стабильность, гарантированный жизненный уровень либо за счет более высокого статуса мужа, либо за счет того, что он сам будет решать все эти вопросы”[26]. Если связать эти установки с внедрённым в общественное сознание образом жены “нового русского”, а также с демографическими проблемами России, то вполне объяснимо, почему “Многие наши соотечественницы считают брак с иностранцем единственной возможностью попасть в “капиталистический рай”, избавиться от проблем и трудностей российской действительности и мечтают о принце на белом “мерседесе”, который может составить счастье любой женщины”[27]. По исследованию И.В. Руппиевой: “Такой брак соотносится с представлениями о “богатстве”, “покое”, с возможностью избавления от российских проблем (Что здесь, в России, делать, да?) Отсюда рекомендации: “изучай иностранный язык”, “поступай на факультет иностранных языков”, а затем – “интернет, поездка за границу – и будешь жить припеваючи, как сыр в масле кататься”[28].

Для части российских женщин постсоветского общества образ женщины-предпринимателя всё-таки оказался приемлемым, но, как ни странно, сегодня основными клиентками столичных международных брачных агентств являются успешные в профессиональном отношении женщины, с высоким социальным статусом[29]. По нашему мнению, эта ситуация объясняется психологическими, национально-культурными причинами. Как показывает исследование известного московского психотерапевта Н. Нарицына, личная жизнь деловых женщин (он пишет о так называемых бизнес-леди), успешных в профессиональной сфере, чаще всего складывается несчастливо. Им чрезвычайно трудно найти партнёра для брака. Российская деловая женщина практически всегда уже побывала замужем, “…деловой женщине приходится проявлять качества лидера, …она и в личной жизни становится таким же лидером, … что не всякому мужчине по нраву. … мужчины часто такой женщины просто боятся”[30]. Профессиональный опыт Н. Нарицына позволяет утверждать, что мужчины с социальным положением, соответствующим деловой женщине, чаще всего женятся на молоденьких симпатичных девушках, не слишком обременённых интеллектом, “…такие мужчины просто сторонятся умных женщин. У них и так огромная эмоциональная нагрузка, частые депрессии… И такому мужчине хочется иметь рядом с собой не только привлекательную женщину, а миленькое молоденькое созданьице, которое будет постоянно улыбаться и хихикать, поскольку в силу своих невысоких интеллектуальных способностей не видит всех тех проблем, которые понятны ему. И под это щебетанье он станет просто отдыхать… А женщина, равная ему по интеллекту, не только видит все проблемы, но и ещё укажет мужу на дополнительные, и жизнь превратится в сплошное решение проблем…”[31].

Не только женщины-предприниматели, т.н. бизнес-леди, в России испытывают подобные проблемы. Ещё в 1995 г. “Аргументы и факты” опубликовали интервью с директором Русского института семьи Т. Шкуновой: “Был такой любопытный заказ из Америки: нас попросили выяснить профессиональный портрет одиноких русских женщин. И знаете, что “нарисовалось”? Оказывается, самые лучшие наши женщины – умницы, красавицы, здоровые, интеллигентные – часто остаются одинокими и не имеют потомства. А это, несомненно, ухудшает генофонд нации. …Понимаете, интеллект и житейская “бабья” мудрость – это разные вещи. Последней как раз чаще обладают женщины менее самостоятельные, готовые спрятаться за мужчину. Те же, которые чувствуют больше уверенности в своих силах, имеют и более высокие запросы, и меньше боятся остаться одинокими”[32].

Иными словами, большинство российских мужчин, также как и многие российские женщины, сдержанно или негативно относится к “ценностям феминистского толка”. Проблема усугубляется демографической ситуацией в России, и феминизированным женщинам трудно устроить личную жизнь.

Судя по письмам женщин, вышедших замуж за иностранцев, не все из них в России были совершенно одинокими, но многих не привлекали российские мужчины в качестве мужей: “…как и многие девушки, я отчаялась найти достойного спутника жизни в своей родной стране”[33]. Елена Никитина (Швейцария) в своём письме пытается вывести на уровень обобщения все претензии, которые предъявляет русская женщина, уехавшая за границу, к русскому мужчине: “Но, к сожалению, в нашем Государстве отношение мужчин к женщинам, в основном, очень примитивно, эгоистично и унизительно. Уже в детстве мужчин учат презирать женщину, они вырастают, превращаются внешне во взрослых людей, но остаются на уровне развития всё тех же 10-летних мальчиков… Я думаю, что многие уезжающие за границу женщины …едут в прекрасное Будущее, где можно опять стать Женщиной, воспитывать в безопасности своих детей и любить Человека, который женится на ней, а не мучает неопределённостью отношений, не ест и не пьёт за её счёт, не спит с ней “за просто так”, то исчезая на неопределённое время, то появляясь опять, если ему от неё что-то опять нужно! Я думаю, что Отъезд, …Исход… уже вышедших замуж, или мечтающих о замужестве с иностранцем русских женщин, это ни что иное, как Вызов русскому Мужчине вообще. Потому что, в сущности, и на самом деле – никакой он не Защитник, не Хозяин и не Любимый. В нашей стране правят Мужчины, и они предают своих русских женщин на каждом шагу в государственном масштабе и в частных случаях”[34] . Елена Соломон, обобщает собственный и чужой опыт в разделе “Прежде чем начать”: “Наши российские мужчины снискали себе всемирную славу своим безудержным пьянством. …В России, если твой муж не пьёт – он уже почти что ангел, только без крыльев; даже при полном отсутствии других достоинств иметь непьющего мужа рассматривается как редкая удача. Кроме пьянства, наши мужчины имеют много других милых черт – лень, непостоянство, отсутствие стремления к саморазвитию – всё то, что женщины описывают как “русские мужчины ужасны”. Плюс всё остальное, вытекающее из позиции “Курица не птица”. (Естественно, не все русские мужчины таковы – далеко не все! – но почему-то те, кто являются счастливыми исключениями из правил, обычно уже женаты…)[35]. Собственно, Соломон сама объясняет последнее замечание демографической ситуацией: “Недостаточное количество мужчин брачного возраста в России”. Кроме того, в России, как показывают исследования И. Кона, “…над нами довлеют довольно патриархальные представления. У женщин они вообще остаются прежними: мужчина должен быть кормильцем”[36].

С другой стороны, почему столичные женщины, успешные в профессиональной сфере, с высоким социальным статусом (следовательно материально обеспеченные) готовы отказаться от своей карьеры и социального статуса, но приобрести мужа? По нашему мнению, это также объясняется национально-культурными особенностями и подтверждается исследованиями: “с точки зрения россиянок, женское счастье особенно полно может быть реализовано в семье”[37]. Подтверждением служат строчки письма “русской жены” из США: “Я говорю про тех женщин, которым 30, за тридцать, 40 и т.д. Разведены или одиноки, почти все с образованием… Годы идут в одиночестве, молодость проходит, красота увядает…, но главное – хочется, чтобы рядом был человек. Которому ты нужен… Опора нужна, мы же всё-таки женщины!!!” [38].

Одним из факторов развития феномена женской брачной миграции является “спрос” на российских жён: “В Америке есть пословица: “Рай – это американская зарплата, русская жена, английский дом и китайская пища”. Русские женщины в мире по популярности могут сравниться разве что с русской водкой”[39]. В публикациях на тему браков с иностранцами, письмах в Интернет и личной переписке авторов статьи с российскими женщинами за границей продолжает звучать идея, что российские женщины привлекают иностранных мужчин не только своей внешностью (общепризнанно, что женщины из России очень красивы), но и своей бедностью, скромностью в запросах, неприхотливостью, что позволит их поразить самым средним уровнем западной жизни. Возможно, так и было в самом начале массового процесса брачной миграции. Сейчас ситуация немного изменилась. Экономический аспект остаётся, но он уже не главный и не основной. Можно согласиться с О.Маховской, которая утверждает: “Женская “брачная” эмиграция в страны дальнего зарубежья больше не имеет “колбасной”, то есть экономической, подоплеки”[40].

Сохранение спроса на российских (русских)[41] невест, по нашему мнению, объясняется и другими причинами: сдержанным отношением большей части российских женщин к феминистским ценностям, что является привлекательным качеством для части мужчин из Западной Европы и США. Как утверждают специалисты в сфере международных знакомств, а также как показывают письма женщин в электронные журналы и на различные форумы в Интернете, иностранные партнёры ищут в России женщин, ориентированных на семью, тех, которые хотят быть домохозяйками. Из информационного письма клуба знакомств French Romance в Санкт-Петербурге: “…они ищут спутницу жизни до 35-40 лет, имеющую не более одного ребёнка”. Директор брачного агентства “ОТТО” В. Семёнов на вопрос о том, какое значение имеет для иностранцев образование наших женщин, ответил: “Конечно, желательно, чтобы женщина была неглупа, образованна. Но …слишком умные, деловые, с феминистским налётом дамы редко находят здесь свою судьбу. Когда у женщины два высших образования, я вообще прошу об этом не упоминать в анкете”[42] . Из статьи Анатолия Неверова на форуме в Интернете: “Имейте ввиду: факт, что Вы – доктор наук и имеете два высших образования, ни в коей мере не добавит Вам привлекательности в глазах западного мужчины. Скорее наоборот. Так что крепко подумайте, стоит ли упоминать об этом в Вашей анкете. А вот наличие у Вас детей ни в коей мере не оттолкнёт мужчину от Вас, наоборот – во многих случаях этот факт добавит Вам привлекательности”[43]. Из письма Алёны (США): “Многие американские мужчины не любят феминисток. Женщины из Азии и Восточной Европы пользуются популярностью именно из-за имиджа такой традиционной домашней женщины, которая будет сидеть с детьми, готовить ужин”[44]. Из письма Лены (США): “Для американца русская женщина – это, самое главное, женщина без амбиций. …Они считают, что такая женщина уделяет больше внимания семье, мужу. … Американки очень амбициозны, высокомерны… Для них главное – это карьера, а не семья”[45]. Из письма Марины Жерез (Марсель, Франция): “Я директор брачного агентства, общаюсь с французскими мужчинами каждый день… Я задаю им часто вопрос: почему не француженки? В ответ слышу один и тот же ответ: я устал от француженок, они становятся как мужики в прямом и переностном смысле слова: теряют интерес к своей внешности, как только они встречаются с мужчиной или выходят замуж, у меня часто ощущение, что они не нуждаются в мужчине рядом с собой, а как хочется быть женатым на истинной женщине, умной и нежной, со своим характером и интересами, но которая нуждается в мужском плече”. Это не мои слова. Но они отражают частично реальность”[46]. Как сложился такой имидж российских женщин?

По нашему мнению, одна из причин – закрепившийся в сознании самой российской культуры и других культур женственный образ России. История формирования этого образа прослеживается в исследованиях О.М. Здравомысловой[47] и О.В. Рябова[48]. О.М. Здравомыслова прослеживает развитие женственного образа России в работах русских философов и историков 19 века, западников и славянофилов, Н. Данилевского, В. Соловьёва, В. Розанова. О.В. Рябов рассматривает формирование гендерных характеристик России и российской нации как “страны-матери”, “страны-женщины”, “жены западного человека-мужчины” в западной историософии (по работам В. Шубарта, С. Грэхема, О. Шпенглера). Таким образом, привлекательный для мужчин западных культур современный имидж российской женщины как воплощения традиционной женственности, имеет в своей основе глубокие исторические и интеллектуальные корни. Востребованность русской женщины в качестве жены базируется на концепциях русской природности и эмоциональности, которая уравновешивает западную рациональность; на таких характеристиках “русскости” как открытость, душевность, мягкость, миролюбие, уживчивость, покорность власти, терпеливость. “Подтекст рассуждений западных авторов о русской женщине таков: “наши”, европейские, феминистки требуют изменения “статус-кво”, мотивируя это высоким уровнем своего личностного развития. А вот есть такая женщина – русская, есть такое место не земле – Россия, где женщины нисколько не уступают западным сёстрам, но при этом остаются женственными и милыми существами и не стремятся к равноправию “по-феминистски”[49].

Каковы характеристики иностранных брачных партнёров? Из информационного письма клуба знакомств French Romance в Санкт-Петербурге: “…мы хотели бы объяснить, что по нашей статистике мужчины-клиенты Клуба – это, в большинстве своём, состоятельные и надёжные люди, средний годовой доход которых составляет 80 000 долларов”. Судя по документам личного происхождения, основной возраст иностранных мужчин от 30-ти до 50-ти лет, многие в возрасте от 40 до 50-ти разведены, имеют, как правило, взрослых детей. Это мужчины среднего достатка. “В моём окружении много очень много англичан-бизнесменов, которые проявляют очень большой интерес к знакомству с девушками-женщинами из бывшего Союза для дружбы и более”[50]. Из письма Татьяны Фолле, которая в возрасте 30-ти лет обратилась в брачное агентство: “И пошли письма… но – не много, и всё больше от “дедов”, хотя в графе “возраст” я указывала “не старше 40″… Мне понравился возраст, указанный в письме – 33 года. Это был самый молодой мужчина, написавший мне” . Из письма Марины Жерез (Марсель, Франция): “Знаете, контингент клиентов моего агентства очень избран, это интересные привлекательные мужчины с хорошей экономической ситуацией, в большинстве своём разведённые”[51].

Как же совмещаются, на первый взгляд, парадоксальные вещи: иностранные партнёры ищут в России женственных, “традиционных” жен, а в России активизируются в поисках иностранных мужей наиболее самостоятельные, образованные, феминизированные женщины? На наш взгляд, парадокса здесь нет: во-первых, можно предположить, что самые феминизированные российские женщины всё-таки менее феминизированы, чем западные; во-вторых, можно утверждать, что даже у самой феминизированной россиянки в иной, незнакомой социокультурной среде, где иностранный муж является единственным близким человеком, самоуверенность, амбиции неизбежно снижаются.

Таким образом, можно утверждать, что культурная новация – массовые браки российских женщин с иностранцами и отъезду из России в постсоветскую эпоху определяется целым комплексом причин: проблемы российского общества – экономические, социальные, демографические; российские национально-культурные особенности; демографические проблемы стран Западной Европы; психологические и культурные потребности и запросы части мужчин западного общества; наконец, это возможности, которые предоставляет открытое общество.

Обобщая сказанное, можно сделать вывод: практически сформировалась новая модель адаптации женского населения России к изменившейся окружающей среде (социально-природному комплексу). С точки зрения теории адаптации (Э.С. Маркарян)[52], брак с иностранцем и отъезд из России является новой моделью адаптации женского населения к изменившимся условиям в процессе жизнеобеспечения. Уникальность этой модели состоит в том, что часть женского населения России в целях самосохранения и воспроизводства в лучших условиях, отказывается от адаптации в своей изменившейся социокультурной среде, предпочитая освоить новое культурное пространство и адаптироваться в иной социокультурной среде. С т.з. концепции Э. Шилза о “центральной зоне” культуры[53] , новая модель всё-таки определяется “центральной зоной” российской культуры: высокий престиж для женщины замужества и семьи плюс патриархальность российской культуры, которая “выталкивает” из круга внимания российских мужчин наиболее феминизированных женщин.

Положительная динамика брачных агентств, знакомств и заключённых браков позволяет утверждать, что культурная новация является процессом и имеет тенденцию к закреплению в культуре как традиция. Для России этот процесс при дальнейшем развитии может иметь несколько следствий: а) некоторое выравнивание демографического дисбаланса между женским и мужским населением за счёт оттока женского населения; б) значительная потеря национального генофонда; в) ослабление жизненных сил русского суперэтноса и славянской метаэтнической общности.

Какие следствия может иметь этот феномен для тех стран и культур, куда устремляются российские женщины в качестве жён? В какой-то мере на этот вопрос помогут ответить исследования по адаптации и национальной идентичности российских женщин и их детей в новом культурном пространстве.

Анашкина Г. П., [*] Погодина С.А. [**]

[*] к.и.н., доцент кафедры культурологии Ульяновского государственного университета
[**]ассистент кафедры культурологии Ульяновского государственного университета, аспирантка
[1] < Тюрюканова Е.В. Миграция женщин из России: ещё одна «стратегия успеха»? //Гендерные аспекты социальной трансформации. М., 1996. С. 84-103.
[2] Цаллагова И.В. Вопросы женской миграции в средствах массовой информации //Гендерные аспекты социальной трансформации. М., 1996. С. 25-256.
[3] Невесты на экспорт //Аргументы и факты. 2001. № 44 (1097), ноябрь. С. 12. Корецкий А. Турция: растёт население страны //Азия и Африка сегодня. 2001. № 5. Хотенко Т. Русская жена глазами иностранца //COSMOPOLITAN. 2001, сентябрь. С. 117-119. Нина Никитина. В поисках заморского принца //Крестьянка. 2000. № 8 и др.
[4]http://www.zamuzh.com/buk/infoduc/index.html
[5] Слука А.Е. Демографические проблемы Западной Европы //Современная Европа. — 2000. № 4. С. 93-99. Стариков Е. Россия: «время лемминга» (Особенности национального суицида) //Наш современник. — 2001. — № 11. С. 187-194. Гундаров И.А. Демографическая катастрофа в России: причины, механизмы, пути преодоления. — М.: Эдиториал УРСС, 2001. Титова Т.А., Столярова Г.Р. Динамика этнически смешанной брачности в Казани на рубеже XX-XI вв.//Актуальные проблемы этнической и религиозной толерантности народов Поволжья: Тезисы докладов научно-практической конференции. СамГПУ, 2002. и др.
[6] Коныгина Н. Замуж за иностранцев выходят не из-за денег http://www.izvestia.ru/community/article29256
[7] Письмо, адресованное Анашкиной Г.П. от 18. 09.01 г.
[8] Письмо, адресованное Анашкиной Г.П. от 16.09. 02 г.
[9] Письмо, адресованное Анашкиной Г.П. Октябрь 2001 г.
[10] http://www.newwoman.ru/letter021100.html
[11] Невесты на экспорт //Аргументы и факты. 2001. № 44 (1097), ноябрь. С. 12.
[12] Корецкий А. Турция: растёт население страны //Азия и Африка сегодня. 2001. № 5.
[13] Тюрюканова Е.В. Там же.
[14] Цаллагова И.В. Там же.
[15] //http: /www.trud.ru/01_Today/07/200202070230601.html
[16] Интервью главного специалиста Ульяновского Областного Управления по труду
[16] Интервью главного специалиста Ульяновского Областного Управления по труду Кравченко А.П. 18 октября 2001 г. 16 Лунякова Л.Г. О современном уровне жизни семей одиноких матерей //Социол. исслед. — 2001. — № 8. С. 95.
[17] Слука А.Е. Демографические проблемы Западной Европы //Современная Европа. — 2000. № 4. С. 93-99.
[18] Замуж за рубеж. № 287, 19 марта 2001 г. http://www.newwomen.ru
[19] Ивахнюк И.В. Международная миграция в контексте демографического развития России http://www.actyaries.ru/fscr/scienceconf/2001/nov23/27f.html
[20] Гундаров И.А. Демографическая катастрофа в России: причины, механизмы, пути преодоления. — М.: Эдиториал УРСС, 2001.
[21] Стариков Е. Россия: «время лемминга» (Особенности национального суицида) //Наш современник. — 2001. — № 11. С. 187-194.
[22] Трудные роды //Профиль. 2002. № 13, 1 апреля. С. 81.
[23] Аргументы и факты. — 2003. № 18. С. 5.
[24] Интервью главного специалиста Ульяновского Областного Управления по труду Кравченко А.П. 18 октября 2001 г.
[25] Барсукова С.Ю. Модели успеха женщин советского и постсоветского периодов: идеологическое мифотворчество //СОЦИС. — 2001. — № 2. С. 75-82.
[26] Митина О.В., Петренко В.Ф. Кросс-культурное исследование стереотипов женского поведения (Россия-США) //Вопросы психологии. — 2000. — № 1.
[27] Митина О.В., Петренко В.Ф. Там же.
[28] Руппиева И.В. Главное — чтобы тебя любили (к изучению современных моделей брачного поведения) //Мифология и повседневность. Гендерный подход в антропологических дисциплинах. Материалы научной конференции 19-21 февраля 2001 года: СПб.: Алетейя, 2001: Институт русской литературы (Пушкинский Дом) Российской Академии наук 2001, — 400с. С. 290-297.
[29] Никитина Н. В поисках заморского принца //Крестьянка. 2000. № 8.
[30] Нарицын Н.Н. Ты и Я, Я не Ты. — М.: Махаон, 2001. Гл. 2. С. 169.
[31] Нарицын Н.Н. Там же. С. 175.
[32] Великанова О. Как найти мужа (беседа с Т. Шкуновой) //Аргументы и факты. — 1995. № 756 (15), апрель. С. 9.
[33] Замуж за рубеж. № 324, 9.08. 2001 г. http://www.newwoman.ru
[34] Замуж за рубеж. № 302, 10 мая 2001 г. http://www.newwoman.ru
[35]Елена Соломон. 101 совет как выйти замуж за иностранца http://www.zamuzh.com/buk/infoduc/index.html
[36] Кон И.С. Меняющиеся мужчины в изменяющемся мире //Альма Матер /Вестник высшей школы. — 2001. № 11. С. 40.
[37] Митина О.В., Петренко В.Ф. Кросс-культурное исследование стереотипов женского поведения (Россия-США) //Вопросы психологии. — 2000. — № 1.
[38] Хочешь уехать? Прочти это! Письмо участникам форума «Замуж за рубеж» № 291. 2 апреля 2001. http://www.newwoman.ru/zamuzh.html
[39] Хотенко Т. Русская жена глазами иностранца //COSMOPOLITAN. 2001, сентябрь. С. 117-119.
[40] Коныгина Н. Замуж за иностранцев выходят не из-за денег http://www.izvestia.ru/community/article29256
[41] «Для американцев, которые в лингвистические вопросы не вдаются, понятия «русская женщина» и «женщина из России» означает одно и то же. Я спрашивала, они не понимают, чем одно отличается от другого» //Письмо Лены (США), адресованное Анашкиной Г.П. от 29 сентября 2002 г.
[42] Никитина Н. В поисках заморского принца //Крестьянка. 2000. № 8.
[43] Анатолий Неверов. Кого ищут западные женихи. http://well.com.ru/abc/article.phtml?id=30.
Анатолий Неверов: вёл активную деятельность за чистоту международных знакомств от жуликов-индивидуалистов, а также от организованных бандитских группировок, которые занимаются вымогательством денег у доверчивых иностранцев. Помог создать рассылку «Истории знакомств и Рассказы о загранице».
[44] Хочешь уехать? Прочти это! Письмо участникам форума «Замуж за рубеж» № 291. 2 апреля 2001.
[45] Письмо, адресованное Анашкиной Г.П. от 29 сентября 2002 г.
[46] http://www.newwoman.ru/letter021100.html
[47] Здравомыслова О.М. Русская идея: антиномия женственности и мужественности в национальном образе России //ОНС. — 2000. — № 4.
[48] Рябов О.В. «Mother Russia»: гендерный аспект образа России в западной историософии //ОНС. — 2000. — № 4.
[49] Там же. С. 119.
[50] Письмо Михаила, адресованное Анашкиной Г.П. от 18. 09.01 г.
[51] Татьяна Фолле, Нормандия (Франция). Привет из французской провинции! http://www.russianwomenabroad.com Понедельник, 3 февраля 2003.
[52] Культура народа непосредственно связана с внешней окружающей средой, является основным механизмом, посредством которого общество адаптируется к окружающей среде. Адаптация — это процесс установления способов выживания в окружающей среде. В культуре содержатся адаптационные поведенческие модели. Внутри культуры, которая по каким-то причинам перестала удовлетворять потребности жизнеобеспечения, возникают «культурные мутации» — новшества. В культуре закрепляются только те новые поведенческие модели, которые являются адаптивными к изменившейся окружающей среде. Окружающая среда в российской этнической экологии понимается как социально-природный комплекс. Следовательно, адаптация к окружающей среде является процессом приспособления к природной и социальной среде обитания. Маркарян Э.С. Культурная традиция и задача дифференциации её общих и локальных проявлений //Методологические проблемы этнических культур: Материалы симпозиума. — Ереван, 1978. Маркарян Э.С. Теория культуры и современная наука. М., 1983.
[53] Согласно данной концепции, общество имеет центр. Он представляет собой «центральную зону» в структуре общества. Центр, или «центральная зона» — как бы в свёрнутом виде ценности и верования данного общества. Именно «центр» упорядочивает символы, ценности и верования. Именно он определяет природу сакрального в каждом обществе. Центр является, кроме того, средоточием в свёрнутом виде действий членов общества. Он представляет собой структуру активности (деятельности), ролей и институций. Это те роли и верования, которые являются для данного общества основными. См.: Осипова О.А. Американская социология о традициях в странах Востока. М., 1985.

Анашкина Г. П., Погодина С.А..

Читать далее...